Цецен Балакаев
КРАСНАЯ ВАЛЬКИРИЯ: ПОЩЁЧИНА ИСТОРИИ
Пьеса в двух действиях, с прологом и эпилогом.
Атомный стиль. Революционное пламя.
Два действия. Пощёчины – по гнилым аристократическим физиономиям! Револьвер – к вискам!
Это вторая редакция. Никаких стихов. Только свинец и хлесткая ладонь.
Действующие лица:
ЛАРИСА РЕЙСНЕР – комиссар, поэт, палач жалости. При ней: кожаная куртка, наган системы «скорая смерть», ладони, натруженные веслом и спусковым крючком
ПЁТР КАХОВСКИЙ – единственный настоящий мужчина 14 декабря. Пульс – 140. В глазах – одиночество выстрела
СЕРГЕЙ ТРУБЕЦКОЙ – князь, полковник, «диктатор» несостоявшегося восстания, холёный, вялый. Голос – кисель
КОНДРАТИЙ РЫЛЕЕВ – поэт, «совесть заговора», красив, говорлив, внутри – вата
ЕВГЕНИЙ ОБОЛЕНСКИЙ – поручик, друг Каховского, бледный, истеричный, с вечной дрожью в коленях
Пролог. Голос из трубы
На сцене – абсолютная тьма. Взрывается голос Рейснер – как гудок завода.
Рейснер (за кадром):
– Слушайте, бывшие люди!
Слушайте, князья в перьях!
Каховский – не ваш. Он – наш!
Я, Лариса Рейснер, комиссар Волжско-Камской флотилии, говорю вам из 1925 года:
ВЫ НЕ ПОДАВИЛИ ВОССТАНИЕ.
ВЫ ЕГО ПРОСРАЛИ СВОЕЙ АРИСТОКРАТИЧЕСКОЙ БЛЕВОТИНОЙ.
Занавес – в клочья!
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ. «ТРЯСОТИНА НА СЕНАТСКОЙ»
Сенатская площадь. Декабрь 1825 года. Мороз. Солдаты стоят в каре. На авансцене – трое: Трубецкой, Рылеев, Оболенский. Они переминаются, кутаются в бобровые воротники. Ноги у них трясутся – мелко, противно. Пахнет духами «Роза» и трусостью.
Вдруг – разрыв пространства. С грохотом падает железная лестница. С неё спрыгивает Рейснер. Сапоги – по колено в грязи истории.
Рейснер (осматривая троицу, презрительно):
– Так вот вы какие, «цветы нации»?
(Плюёт на снег).
Фу. Мразь в эполетах.
Трубецкой (пятится, бормочет):
— Сударыня… мы не привыкли к такому тону…
Рейснер (шаг вперёд):
– Молчать, князь-не-явившийся!
Ты – диктатор восстания?! Где ты был 14 декабря? В австрийском посольстве? Под юбкой у жены?
(Хватает его за бархатный лацкан).
Ты бросил 3000 солдат на морозе! Ты – предатель, Трубецкой! Не царя – своих!
Трубецкой (лепечет, ноги подкашиваются):
– Я… я думал… осторожность…
Рейснер (с размаху – пощёчина! Звонко, как выстрел!):
– Это тебе за «осторожность»!
(Вторая пощёчина!).
А это – за то, что не явился!
(Трубецкой падает на колени. Рейснер нависает над ним, выхватывает наган).
Смотри мне в дуло, князь. Видишь? Здесь – пуля. Одна. Для таких, как ты.
Трубецкой трясётся, как осиновый лист. Зубы стучат.
Оболенский (пытается выступить вперёд, голос срывается):
– Лариса Михайловна… мы же братья… мы хотели добра…
Рейснер (резко оборачивается):
– Ах, поручик Оболенский! Тот самый, который штыком толкнул Милорадовича? И испугался собственного штыка?
(Приближается к нему. Оболенский пятится, спотыкается).
Ты – истеричка в мундире. Ты хотел поговорить с генералом? Революцию делают не разговорами!
Оболенский (слабо):
— Но мы же культурные люди… Просвещённые...
Рейснер (хохочет – жутко, металлически):
– Культурные? Где твоя культура была, когда мужика секли розгами?
(Трясёт револьвером у его носа. Оболенский зажмуривается, ноги у него подгибаются, он оседает на снег, обхватив голову руками).
Встань, тряпка! Смотреть не могу! Каховский в одиночку шёл на картечь, а вы, «поручик», боитесь моего револьвера!
Рылеев (пытается сохранить достоинство, но голос дрожит):
– Мы – поэты, комиссар. Мы вооружали словом…
Рейснер (в упор, чеканя):
– Твоё слово, Рылеев, – это фантик от конфеты. «Гражданин»… «Смерть тирану»… А когда дошло до дела – ты побежал к Сенату убеждать.
(Хватает Рылеева за воротник, притягивает к себе).
Ты – рифмоплёт, Кондратий. Не революционер.
(Шёпотом, страшно).
Скажи спасибо, что тебя повесили. Если бы ты дожил до этого дня, я бы сама тебя расстреляла. За фальшивую ноту.
Рылеев бледнеет, губы трясутся. Он пытается что-то сказать – и не может.
Входит Каховский. Он мрачен, в руке – пистолет.
Каховский (хрипло):
– Лариса… оставь их. Они не стоят твоих пуль.
Рейснер (оборачивается к нему, резко):
– Стой, Пётр!
Ты – молодец. Ты стрелял. А они? (Тычет револьвером в сторону трясущейся троицы).
Они пришли на площадь, как на бал. В лайковых перчатках. В облаке духов.
И ты, Каховский, был для них – пушечное мясо. Одиночка. Смертник.
Каховский (тихо):
– Я знаю. Они меня не поняли.
Рейснер (взрываясь):
– Они – ТРУСЫ!
(Кричит в лица троим).
Вы – не революционеры! Вы – декорации!
Вы хотели поменять царя, а не сломать систему!
Ваша свобода – это чтобы крепостные остались, но читали вслух ваши стихи!
(Пауза. Тишина. Только стук зубов).
Рейснер подходит к Трубецкому, который всё ещё на коленях. Берёт его за подбородок, задирает голову.
Рейснер (ласково, но страшно):
– Слушай меня, князь. И запоминай.
Через 92 года мы сделаем то, на что у вас не хватило кишок.
Мы убьём царя. Всю семью. До последнего ребёнка.
Мы возьмём заводы. Землю. Хлеб.
И никакой Сенат нам не указ.
Отпускает. Трубецкой падает лицом в снег.
Рейснер (оборачиваясь ко всем троим):
– А вы… вы останетесь в истории как неудачники в красивых мундирах.
И ваши портреты будут висеть в музеях, и школьники будут вздыхать: «Ах, бедные декабристы!».
Но я, Лариса Рейснер, говорю всем: НЕ ЖАЛЕЙТЕ ИХ.
ОНИ НЕ ДОТЯНУЛИ.
Занавес (падает с воем сирены).
ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ. «КОММУНИСТ И САМОУБИЙЦА»
Та же площадь. Но время сдвинулось. Мороз усилился. Декабристы исчезли – сгинули в трясину истории. Остались только Рейснер и Каховский. Она – закуривает. Он – смотрит на свой пистолет.
Каховский (медленно):
– Ты жестока, Лариса.
Рейснер (выдыхая дым):
– Революция – жестока, Пётр. Или ты грызёшь – или грызут тебя.
(Щелчком отбрасывает окурок).
Ты хотел умереть красиво. Один. На площади. С пистолетом в руке.
А мы умирали в грязи, в окопах, под пулемётами. И не красиво – а правильно.
Каховский (пауза):
– Ты презираешь мою смерть?
Рейснер (резко оборачивается):
– Нет. Я презираю их жизнь. (Кивает в сторону, где только что тряслись декабристы).
А твоя смерть – это запал. Ты не знал, что делаешь. Но ты сделал.
Ты убил в себе дворянина. Ты – первый большевик, Пётр.
Каховский (с горечью):
– Первый большевик, которого повесили…
Рейснер (схватив его за плечи, трясёт):
– Слушай меня, одиночка!
Стойкость – это не красиво умереть.
Стойкость – это жить, когда все мертвы.
Стойкость – это брать Зимний, когда внутри – юнкера, а снаружи – голод.
Стойкость – это когда я, баба, командую флотилией, а бывшие князья лижут мне сапоги!
(Отпускает его).
Ты умер – и всё.
А мы победили.
Каховский молчит. Потом медленно поднимает пистолет – не на Рейснер, а вверх, в чёрное небо.
Каховский (глухо):
– Я стрелял не в царя и не в его наместника. Я стрелял в рабство.
Рейснер (достаёт свой наган, встаёт рядом):
– А я стреляла в твоих генералов.
(Пауза. Два выстрела – вверх, в унисон).
Это – салют. Каховскому. От Красной Валькирии.
Каховский (поворачивается к ней, впервые улыбается – сухо, страшно):
– Ты бы смогла там, на площади? 14 декабря?
Рейснер (чеканит):
– Я была бы не с Рылеевым. И не с Трубецким.
Я была бы с тобой, Пётр. Одна против батальона.
И мы бы… (Поправляет наган).
Мы бы не проиграли.
Каховский протягивает ей руку. Рейснер не берёт – она хлопает его по ладони, как боевого товарища.
Рейснер (последние слова – в зал, как с броневика):
– Запомните, граждане!
Декабристы – это ошибка.
Каховский – это пророчество.
А большевики – это исполнение.
Красная Валькирия уходит в бой.
(Резко поворачивается, идёт к железной лестнице. На полпути – останавливается).
Ах да. (Достаёт наган, стреляет в потолок).
Это – последняя пощёчина. Истории.
Эпилог
Тьма. Голос за кадром. Голос Рейснер – спокойный, как сталь.
Рейснер:
– Пётр Каховский расстрелян 25 июля 1826 года.
Лариса Рейснер умерла от тифа в 1926-м.
Декабристы сгнили в каторге.
А революция – жива.
Пока есть порох.
Пока есть гнев.
Пока есть такие, как мы.
Занавес (падает с металлическим лязгом, как крышка гроба).
КОНЕЦ
Текст написан кровью и сургучом.
В соответствии с революционным пламенем Ларисы Рейснер.
Лариса Рейснер вошла в историю – Красной Валькирией.
Её смерть от тифа - прервала стремительный стальной скок Мировой Революции.
К 200-летию казни Петра Каховского.
К 100-летию гибели Ларисы Рейснер.
© Цецен Балакаев
2-я редакция пьесы – короткая, как взрыв.
Пьеса написана в 2025 году к 200-летию Декабрьского восстания.
Пьеса опубликована 11 апреля 2026 года
Санкт-Петербург