В последнее время в нашей стране растет интерес к фольклорным произведениям XIX века, прежде всего к былинам и сказкам. Вместе с ним формируется и определенный набор интерпретаций в публичном пространстве. Однако во многих исследованиях — сделанных как профессионалами, так и любителями — исключается контекст, из-за чего итоговое восприятие оказывается искажено. В качестве примера рассмотрим одну из самых известных сказок, которая называется «Гуси-лебеди».
Прежде всего отметим, что исследование фольклора большей частью находится в зоне спекулятивных догадок. Это значит, что у исследователя очень мало инструментов для работы и вообще отсутствует возможность его лабораторного подтверждения. Инструментов мало, но они все же есть: сравнительный, текстологический, структурный анализ, разного рода этнографические методы.
Это значит, что у исследователя должно быть прежде всего достаточно текстов и информации о том где и когда была зафиксирована та или иная сказка. В случае, скажем, с таким персонажем как Илья Муромец, материала достаточно. А вот сказка «Гуси-лебеди» зафиксирована фактически в единственном варианте, в том, в котором мы знаем ее с детства. Запись произвел Александр Афанасьев в 1855–1863 годах в Курской губернии, и в его сборнике это сказка № 113. Нет сомнений, что были и другие варианты, но они не зафиксированы.
Итак, сюжет. Пожилые родители наказывают девочке следить за маленьким братом. Легкомысленная девочка забывает о своей обязанности, и стая макабрических птиц похищает мальчика. Осознав ситуацию, сестра бросается на его поиски. Она проходит мимо печки, которая предлагает ей съесть ржаного пирожка, но девочка отказывается. Затем девочка проходит мимо яблони, которая предлагает ей съесть яблочко, и та снова отказывается. Та же ситуация возле молочной реки с кисельными берегами. Затем девочка находит братца возле избушки Бабы-Яги, похищает его и пытается убежать от птиц. Чтобы получить помощь от речки, яблони и печи, она ест кисель, яблочко и пирожок. В финале все хорошо.
Существующие интерпретации сводятся к двум основным вариантам: дидактическому и ритуально-символическому. Первый появился еще в начале XX века или даже раньше, когда сказку стали публиковать в качестве чтения для детей вне сборника Афанасьева. В этой интерпретации девочка привержена семейным ценностям, но «невежлива»: отказывается, например, от предложения съесть яблочка, потому что оно кислое, а не сладкое, как в саду ее отца. Иными словами, девочка была своенравной и избалованной, что собственно и стало причиной похищения. Но в процессе своего путешествия она осознала ошибки и исправилась.
Ритуально-символическая интерпретация исходит из посылки, что сказка является фиксацией старинного обряда инициации, в ходе которого дети якобы должны были оказаться в глубине леса одни, чтобы пережить там символическую смерть и выбраться к жизни. В данном случае исследуется не мотивация персонажей, а логика путешествия, символы и структура самой сказки. Избушка Яги — темный лес, где обитают духи, гуси-лебеди — птицы-психофоры (похитители душ), яблоня — символ возрождения, река — граница двух миров и одновременно образ изобилия, печка — символ трансформации (перепекания) героя.
В этом случае отказ от еды и последующее ее приятие трактуются иначе. Отправляясь в потусторонний мир, девочка постится (отказывается от киселя, пирожка и яблока), а после возрождается, вкусив ритуальной еды. Важно, что это именно еда живых, а не мертвых, в противном случае героиня употребляла бы ее перед входом в загробный мир, а не после выхода. Подчеркнем, что в рамках одного текста возможны разные интерпретации.
Фольклорист Николай Андреев, создавший «Указатель сказочных сюжетов по системе Ааарне», отнес сказку «Гуси-лебеди» к сюжету №327F, который обозначен как «Мальчик и ведьма». Сюда же входят сказки про Ивашка и жихаря (удалого домового). Однако такая классификация выглядит странно, так как героем сказки является девочка. Более того, афанасьевский вариант сказки очевидным образом редуцирован, то есть из него убраны детали и подробности. Для сравнения можно взять немецкую «Гензель и Гретель», где оба персонажа активны, а их путешествие описано намного подробнее.
Отметим также, что переход через реку, который в сказках обычно является входом в потусторонний мир, следует после встречи с печкой и яблоней. Получается, объекты с дарами находятся в нашем мире и они равны между собой. Возможно, молочная река — последний рубеж, но принципиальных функциональных отличий между этими объектами в данном варианте сказки не существует.
Получается, дидактический вариант более релевантен? Представляется весьма сомнительным, что в первой половине XIX века в низовой среде вообще существовало что-то похожее на педагогику. Открытие детства с образованием соответствующих институтов, в том числе речевых, среди образованной публики происходит значительно позже — в конце века, а в народе и того позже. Сказки, бесспорно, служили для поучения, но не таким образом, как сегодня.
При этом «Гуси-лебеди», вполне могли быть как-то связаны и с обрядом инициации (если предположение, что сказки фиксировали эти обряды верно), но в каких-то ранних версиях. Как мы знаем на примере «Курочки Рябы» или историй про Илью Муромца, народные сказки могут иметь множество вариантов и форм, приспособленных к нуждам рассказывающего. Мы знаем также, что сказки трансформировались со временем. Известный нам вариант сказки «Гуси-лебеди», по всей видимости, представляет собой такую позднюю переработку. С большой долей вероятности можно говорить, что в ней еще нет той бытовой дидактики, которую находят современные педагоги, но уже нет и пересказа обряда инициации.
В обоих случаях авторы интерпретаций обычно упускают из виду время, когда была зафиксирована сказка. А именно контекст и может объяснить настоящий смысл сказки. Середина XIX века — время осознанного фольклора, испытывающего значительное влияние христианства. Например, сказка записана в Курской области, территориально близкой к Малороссии, где в фольклоре существовал образ Млечного пути, ведущий из дома в небесный Иерусалим. Учитывая, что молочная река не встречается в других русских сказках, вероятно, это связанные образы. Собственно, другого логичного объяснения появление этого образа нет. Во многих текстах говорится, будет молочная река — образ изобилия, но в контексте сказки все звучит наоборот, а кисель — простая и невкусная еда.
Так что возможно более правильным будет предположение, что в сказке заложены поучения народно-христианского характера. Об этом говорит перенос внимания с мальчика на девочку, который фактически нивелирует исходную языческую композицию сюжета. Мальчик в данном случае не актор, а ценность, которую необходимо спасти. Девочка — хтоническая сила, которая должна сама себя обуздать. Рассказ фокусирует наше внимание сначала на непринятии героиней даров, а затем — поедании ею ржаного пирожка, кислого яблока и простого киселя, возможно, не самых изысканных, но символических блюд. Лишь приняв внешние правила и усмирив внутренний хаос, девочка выживает и получает возможность вернуться домой.
Подписывайтесь на канал «История. Вопросы и ответы», чтобы не пропустить новые публикации!