Нина проснулась в шесть утра — как всегда. Без будильника, без причины. Просто так было заведено много лет, и организм уже не умел иначе.
Она лежала на спине и смотрела в потолок. За стеной, в соседней комнате, было тихо — значит, Виктор ещё спал. После инсульта он спал долго, до девяти, иногда до десяти. Врачи говорили, что это нормально, что мозг восстанавливается во сне. Нина кивала и записывала в тетрадку всё, что говорили врачи, — дозировки таблеток, упражнения для руки, время процедур.
Она встала, надела халат и пошла на кухню.
Пока закипал чайник, она смотрела в окно. Апрель. Двор был ещё голый, деревья только намекали на зелень — тонкие, клейкие почки на ветках. Нина подумала, что давно не выходила просто так, без цели — просто погулять. Просто постоять под деревьями и подышать. Только в аптеку, в магазин, к врачу.
Потом из комнаты донёсся звук — глухой, требовательный стук. Виктор бил ладонью по тумбочке. Это означало, что он проснулся и хочет чего-то.
Нина выключила чайник и пошла к нему.
Он лежал на подушках, смотрел на неё. Правая рука лежала поверх одеяла — почти неподвижная, как чужая. Левой он снова стукнул по тумбочке.
— Что, Витя? Вода? — она взяла стакан, поднесла.
Он мотнул головой. Показал левой рукой куда-то в сторону телевизора.
— Пульт? — она подала пульт.
Он взял, с трудом, неловко — левой рукой всё ещё получалось плохо. Включил новости, уставился в экран. На Нину больше не смотрел.
Она постояла секунду в дверях и вернулась на кухню. Чайник успел остыть.
Сорок лет назад, когда они только поженились, Нина думала, что так и должно быть — она заботится, он обеспечивает, каждый на своём месте. Виктор работал инженером, потом начальником цеха, потом на пенсии занялся огородом на даче. Зарабатывал нормально. Не пил — почти. Не гулял — насколько она знала. Не бил ни разу.
Просто жил так, будто всё вокруг него существовало само по себе. Обед появлялся на столе в час дня — сам. Рубашки висели в шкафу выглаженные — сами. Гости уходили сытые и довольные — это тоже происходило как-то само. Нина была частью этого механизма — необходимой, но невидимой.
Она работала бухгалтером до пятидесяти пяти, потом вышла на пенсию. Виктор тогда сказал: «Ну вот, теперь хоть дома порядок будет нормальный». Она не обиделась. Но было неприятно.
Дети выросли, разъехались. Сын Андрей жил в Екатеринбурге с семьёй, дочь Оля — в Краснодаре. Звонили по воскресеньям, иногда приезжали на Новый год. Спрашивали про отца, про здоровье, про дачу. Нина отвечала, что всё хорошо.
Инсульт случился в январе, прямо за обеденным столом. Виктор вдруг замолчал на полуслове, уронил ложку и стал заваливаться на бок. Нина вызвала скорую — быстро, не растерялась. Потом сидела в коридоре больницы четыре часа и думала о том, что не взяла с собой воды.
Дети приехали через два дня. Андрей — строгий, деловой, сразу начал разговаривать с врачами. Оля плакала в коридоре. Они пробыли неделю, помогли перевезти Виктора домой. Перед отъездом Оля обняла мать и сказала:
— Мам, ты справишься. Ты же всегда справляешься.
Нина кивнула.
— Ты если что — звони, — добавил Андрей.
Они уехали. И началось.
Первый месяц Нина держалась на автопилоте. Подъём в шесть, таблетки в семь, завтрак, упражнения для руки по инструкции врача, обед, снова таблетки, массаж, ужин, укладывание спать. Потом она ещё мыла посуду, стирала, убирала, записывалась на приём к неврологу. Ложилась в половине двенадцатого. В шесть снова вставала.
Виктор не говорил «спасибо». Раньше тоже не говорил — это было не принято. Но раньше он хотя бы не смотрел так — требовательно, как на официанта, который медленно несёт заказ.
Однажды в феврале она пришла к нему с обедом, поставила тарелку на прикроватный столик, и он мотнул головой — не то. Показал на окно.
— Закрыть? Открыть?
Он снова мотнул головой, потом попытался что-то сказать — речь восстанавливалась медленно, слова давались с трудом.
— Хо... холодно, — наконец выговорил он.
— Витя, в комнате двадцать два градуса, я термометр смотрела.
Он нахмурился и отвернулся.
Нина забрала тарелку — остыла, пока он объяснял — и пошла греть. Стоя у микроволновки, она вдруг почувствовала что-то странное. Не злость. Не обиду. Что-то непонятное, как будто внутри кончился какой-то ресурс, о существовании которого она раньше не подозревала.
Вечером она позвонила подруге Гале. Они дружили со школы — редко виделись, но разговаривали по телефону.
— Галь, у меня вопрос странный, — сказала она после обычных «как дела».
— Спрашивай.
— Тебе когда-нибудь хотелось, чтобы тебя кто-нибудь спросил, как ты?
Галина помолчала.
— Нина, что случилось?
— Ничего. Просто думаю. — Она помолчала. — Я сорок лет за всеми ухаживаю. За детьми, за ним, за гостями, за родителями, пока были живы. А сейчас сижу и думаю — кто-нибудь вообще знает, что мне шестьдесят три года и у меня болит спина уже полгода? Что я не была у врача с августа, потому что некогда? Что я не помню, когда последний раз читала книжку просто так, без того чтобы через пять минут кто-нибудь не позвал?
Галина слушала.
— Ты детям говорила?
— Они звонят в воскресенье. Спрашивают про отца.
— Нина, — сказала Галина медленно, — ты понимаешь, что если ты сейчас сляжешь, за ним вообще некому будет ухаживать?
Нина усмехнулась.
— Понимаю. Поэтому и не слягу.
Они проговорили час. Галина слушала, почти не перебивала. В конце сказала:
— Ты должна поговорить с детьми. Нормально поговорить. Не «всё хорошо».
Нина поговорила с Олей в ту же неделю. Начала осторожно — мол, тяжело одной, может, стоит подумать о какой-то помощи. Оля сразу забеспокоилась:
— Мам, папе хуже? Что врачи говорят?
— Папе так же. Я про себя говорю, Оль.
— Про себя? — в голосе дочери было искреннее удивление, как будто этот вариант не рассматривался.
— Про себя. Мне шестьдесят три года. Я встаю в шесть утра, ложусь в полночь. У меня болит спина, я не была у врача, у меня нет ни одного часа в день, который был бы моим. — Она говорила ровно, без слёз, без упрёка. Просто перечисляла факты. — Мне нужна помощь. Не каждый день. Хотя бы три раза в неделю — приходящая сиделка на несколько часов. Я узнала цены, это можно разделить на вас двоих, будет нормально.
Оля молчала.
— Мам, ну папа же дома, не в больнице. Ты справляешься...
— Оля. — Нина произнесла это коротко, и что-то в её голосе остановило дочь. — Я не хочу больше «справляться» просто потому, что больше некому. Я хочу, чтобы вы помогли. Это не просьба — это условие.
Слово «условие» она никогда раньше не произносила. Ни в каком разговоре с детьми.
Оля пообещала поговорить с братом. Андрей перезвонил через два дня — деловой, конкретный. Уточнил цены, сказал, что готов взять на себя половину, попросил скинуть контакты агентства.
Сиделка появилась в марте. Молодая женщина, Светлана, приходила три раза в неделю — на четыре часа. Она кормила Виктора обедом, делала с ним упражнения, меняла постельное бельё.
В первый день, когда Светлана пришла, Нина надела пальто, взяла сумку и вышла на улицу. Просто так.
Она шла по апрельскому двору и смотрела на деревья. Почки уже раскрылись — маленькие, ярко-зелёные, клейкие. Пахло землёй и талым снегом. Нина шла медленно, ни о чём не думала, и где-то на третьем квартале поняла, что у неё не болит голова. Она болела каждый день с января — тихо, фоном, — и она уже привыкла к этой боли как к чему-то постоянному.
Сейчас её не было.
Вечером она зашла к Виктору с ужином. Поставила тарелку, поправила подушку. Он смотрел на неё — и в его взгляде было что-то непривычное.
— Ни... Нина, — сказал он с усилием.
— Что, Витя?
Он помолчал, подбирая слова — это всё ещё давалось ему тяжело.
— Ты... устала?
Она остановилась. Посмотрела на него внимательно — на это лицо, которое знала сорок лет, на руку, которая лежала неподвижно поверх одеяла.
— Устала, — сказала она просто.
Он кивнул. Больше ничего не сказал. Но кивнул так, будто слышал её по-настоящему — может быть, впервые.
Нина вышла из комнаты, закрыла дверь и долго стояла в коридоре. Потом пошла на кухню, заварила чай — не потому что надо, а потому что хотела, — села у окна и открыла книжку, которая лежала на полке уже года три.
За окном смеркалось. В доме было тихо.
Она перевернула первую страницу и поняла, что никуда не торопится. Никто не звал. Нина читала.