Встреча Михаила Лермонтова и Натальи Николаевны Пушкиной в салоне Карамзиных накануне отъезда поэта на Кавказ в апреле 1841 года стала поворотным моментом в их отношениях. До этого момента Лермонтов долгое время избегал общения с вдовой Пушкина, несмотря на то, что они регулярно встречались в одном кругу.
По воспоминаниям дочери Натальи Николаевны — Александры Петровны Араповой, Лермонтов «как будто чуждался её, и за изысканной вежливостью обращения она угадывала предвзятую враждебность». Поэт ограничивался с ней лишь обменом пустых фраз, хотя многое в его поэзии резонировало с настроением души Натальи Николаевны и будило в ней «сочувственное эхо». Сама Пушкина иногда стремилась высказаться, выразить восхищение талантом Лермонтова, но врождённая застенчивость и смутный страх сковывали её.
Карамзинские вечера были для Натальи Николаевны местом, где она «нигде так не отдыхала душою», но в этой атмосфере «пропитанной симпатией» между ней и Лермонтовым чувствовалась «незримая, но непреодолимая преграда».
В канун отъезда на Кавказ Лермонтов приехал к Карамзиным, чтобы попрощаться с друзьями. В этот вечер он неожиданно для всех подошёл к Наталье Николаевне, завладев освободившимся рядом с ней местом, и начал разговор, который поразил её своей необычайностью. Поэт «точно стремился заглянуть в тайник её души», начал посвящать её в мысли и чувства, которые мучительно отравляли его жизнь, каялся в резкости мнений и беспощадности суждений, часто отталкивавших от него ни в чём не повинных людей.
В заключение беседы Лермонтов сказал:
«Когда я только подумаю, как мы часто с вами здесь встречались!.. Сколько вечеров, проведённых здесь, в этой гостиной, но в разных углах! Я чуждался вас, малодушно поддаваясь враждебным влияниям. Я видел в вас только холодную, неприступную красавицу, готов был гордиться, что не подчиняюсь общему здешнему культу, и только накануне отъезда надо было мне разглядеть под этой оболочкой женщину, постигнуть её обаяние искренности, которое не разбираешь, а признаёшь, чтобы унести с собою вечный упрёк в близорукости, бесплодное сожаление о даром утраченных часах! Но когда я вернусь, я сумею заслужить прощение и, если не слишком самонадеянна мечта, стать когда-нибудь вам другом. Никто не может помешать посвятить вам ту беззаветную преданность, на которую я чувствую себя способным»
На это Наталья Николаевна ответила:
«Прощать мне вам нечего, — ответила Наталья Николаевна, — но если вам жаль уехать с изменившимся мнением обо мне, то поверьте, что мне отраднее оставаться при этом убеждении».
Прощание было самым задушевным, и среди Карамзиных много говорили о непонятной перемене, произошедшей с Лермонтовым перед отъездом. Поэту не суждено было вернуться в Петербург, и когда весть о его трагической смерти дошла до Натальи Николаевны, её сердце болезненно сжалось. Прощальный вечер так наглядно воскрес в её памяти, что ей показалось, будто она потеряла кого-то близкого.
Позже Наталья Николаевна говорила дочери, что «случалось в жизни, что люди поддавались мне, но я знала, что это было из-за красоты. Этот раз была победа сердца, и вот чем была она мне дорога. Даже и теперь мне радостно подумать, что он не дурное мнение унёс в могилу».