На дворе стоял январь 1840-какого-то года. Трещали крещенские морозы, а в купеческом доме на Пятницкой творилось страшное, запретное и до жути интересное действо — святочные гадания.
Марфа Ильинична, девица на выданье с румянцем цвета спелого яблока, заперлась в дальней светёлке. По правилам полагалось снять крестик, распустить косу и снять пояс, но любимую нитку крупного жемчуга Марфа всё же оставила. Рассудила так: гадание гаданием, а вдруг суженый из зазеркалья окажется столичным франтом? Пусть сразу видит — девка с хорошим приданым, не бесприданница какая-нибудь.
Установив на столе старинное зеркало, Марфа зажгла единственную свечу в тяжелом серебряном шандале. В комнате пахло топленым воском, девичьим страхом и немного пирогами с капустой, которые Марфа умяла за ужином для храбрости.
Она уселась поудобнее, поправила сползающий с плеча рукав сорочки и уставилась в мутную амальгаму. Как и положено по инструкции, переданной шепотом дворовой девкой Глашкой, она дрожащим голосом произнесла:
— Суженый-ряженый, явись ко мне наряженный
В зеркале отражались только ее собственные испуганные глаза (размером с блюдца), пухлые губы и мерцающий огонек свечи. Прошло пять минут. Затекла спина. Прошло десять. Зачесался нос. Марфа вздохнула. Где гусары? Где хотя бы зажиточные купцы второй гильдии?
Вдруг пламя свечи дернулось. Тени по углам метнулись к потолку. Поверхность зеркала словно подернулась туманом. Марфа подалась вперед, перестав дышать. Сердце ухнуло куда-то в район желудка, прямо к капустным пирогам.
В темной глубине зазеркалья что-то зашевелилось. Появился расплывчатый силуэт. Широкие плечи Блеск пуговиц Неужели эполеты?!
«Гусар! — восторженно и в то же время в полуобмороке подумала Марфа. — Ей-богу, гусар! Усы какие пышные!»
Силуэт приближался. Лицо суженого становилось всё отчетливее. Суровый взгляд, темные усы, военная выправка Марфа приоткрыла рот от восхищения и ужаса, готовясь, как положено, крикнуть «Чур меня!», чтобы видение исчезло и не утащило ее в потусторонний мир.
Но тут суженый из зазеркалья вдруг смешно сморщил нос, открыл рот и
— А-А-А-ПЧХИ!!! — раздалось прямо над Марфиным ухом.
От неожиданности Марфа взвизгнула так, что в серванте внизу зазвенел хрусталь. Свеча опрокинулась, чудом не подпалив косу.
Оказалось, никакого зазеркалья не было. Просто незадернутое окно светёлки находилось как раз позади Марфы и отражалось в зеркале. А за окном, взобравшись на высоченную стремянку, приставленную к стене дома, торчал соседский племянник-корнет Митенька. Этот балбес уже полчаса подглядывал за гадающей барышней, отморозил себе нос, уши и, в конце концов, не выдержал сквозняка.
— Марфа Ильинична, простите великодушно! — жалобно пробасил «суженый» из-за обледенелого стекла, утирая роскошные усы обшлагом шинели. — Вы бы створочку приоткрыли, я стремянку уронил-с, вишу на карнизе, сил никаких нет!
Через пять минут в светёлку влетела маменька с кочергой, дворовые люди с фонарями и разбуженный батюшка. Снимали корнета всем двором, с шумом и руганью.
Свадьбу сыграли после Пасхи. Митенька хоть и был балбесом, но дворянином, а Марфа рассудила, что раз уж в зеркале показался, да еще и с риском для жизни — значит, судьба. Только зеркало это она велела на чердак унести. От греха и насморка подальше.
