Я приехал домой на два дня раньше, потому что не выдержал. Три месяца на вахте — и каждый вечер одно и то же: звоню, слышу её голос, а сам всё хуже себя чувствую. Хотел увидеть глаза, улыбку, просто прикоснуться. Решил сделать сюрприз — приехал тихо, без звонков.
У калитки остановился, ключи в руку взял — и тут из форточки:
— Ты что, рук-то не держишь? Соль сначала, потом уксус! Всю капусту убила, неуч!
Голос мамы — острый, как облом стекла. Я замираю. Потом Лена, дрожа: «Вера Петровна, я просто…»
— Думала, да? Вот и всё, что ты умеешь — думать! Где тебя, в деревне, капусту квасить не научили?
Я стою, будто в бетон вросла. За моей спиной ветер швыряет листьями, а внутри всё холодает. Мама… та самая, что мне в детстве щекочет спину, чтобы я скорее заснул, теперь выдаёт такое. И адресует это моей жене.
— Я старалась… — Еле слышно.
— Любишь ты его, конечно, — мамин смешок режет воздух. — Дом его любишь, зарплату его. Удобно: муж вахтой, деньги домой, а ты тут с животом сидишь, как будто медалька.
Я вижу, как Лена бледнеет. Она прижимается к стене, будто ищет выхода. Потом звякнула кастрюля, шаги быстрые.
— Куда ты? Капуста не ждёт!
— Мне плохо… кружится…
— Беременность не болезнь, — мама фыркает. — Я до последнего дня работала, и ничего. А ты вон какая хрупкая!
Я сжимаю кулаки до белых косточек. Хочу ворваться, крикнуть, но ноги словно вросли. Если войду — всё кончится скандалом, а мне нужно понять, как часто тут такое.
Потянулся к двери, специально ключами гремлю. Вхожу — мама уже у плиты, чай разливает, улыбка до ушей.
— Димочка! Что ж ты не предупредил, пирогов бы напекла!
Лена стоит у окна, лицо — бумага. Глядит на меня, губы дрожат: молчи, не портим вечер.
Я больше не могу смотреть на эту пьесу. Говорю, что устал, поднимаемся к себе. За спиной чувствую взгляд — колючий, как еловые иголки.
В комнате Лена сразу форточку распахнула: токсикоз. Села на край кровати, пальцы трясутся.
— Давно? — спрашиваю.
Она качает головой:
— Не надо. Ты её любишь… и она тебя. Просто… для меня здесь другая роль.
Почему всё, что мы строим, рушится в одно мгновение?
Дима знал: если сейчас не остановит её, то всё — шансы, счастье, любовь — уйдёт в трубу. Он схватил Лену за руку, та вздрогнула, как от удара током.
— Поговори со мной. Не с ней, а со мной. Только раз.
— Я устала, — выдохнула она, не глядя. — Просто устала.
— А я не отпущу.
Он повернул её к себе, и в этот момент она впервые за долгое время не сопротивлялась. Слёзы текли тихо, как будто боялись шума.
— С того дня, как ты уехал на первую вахту, — прошептала она, уткнувшись в плечо. — Сначала было «не так стираешь», «кашу превратила в клей». Потом — каждый день. Каждый, Дима. «Ты его к стенке прижала», «село твоё в горло встало», «в городе бы сидел, а не в тундре деньги рубил»…
— Я сам выбрал тундру. Чтоб квартиру купить. Чтобы тебе не пришлось в общаге гнить.
— А она говорит: «Из-за тебя он мучается». И я начинаю верить. Может, правда из-за меня…
— Хватит. Это не ты. Это она.
— Вот именно! — за спиной хлопнула дверь, и в комнату вошла Вера Петровна. — Слышала всё. Своё я в доме не потеряю.
Дима вздрогнул:
— Ты что, за дверью стояла?
— Где хочу, там и стою. И правильно делаю. А то разведёт тут лапшу…
— Мам, ну сколько можно! — он встал между женой и матерью. — Она моя жена. Мать моего ребёнка.
— «Мать»! — Вера Петровна рассмеялась. — Девка из захолустья, колледж-то медицинский, а работает фельдшером в ФАПе. Кем она станет для твоих детей?
— Ты хоть слышишь себя?
— Слушаю. И горжусь. Я всю жизнь в райпо бухгалтером была, меня уважали. А теперь мне внуками нянчиться от «медсестрички»?
Громыхнуло за окном, будто кто-то грузовую крышу сбросил. Лена вздрогнула сильнее, чем от любого крика.
Дима вдруг спросил, будто между прочим:
— Помнишь, как мы встретились?
Она кивнула, губы дрожали:
— Ты мороженое на мою книжку капнул.
— А ты: «Не плачь, страницы высохнут».
— Книгу до сих пор храню. Пятно осталось.
Вера Петровна взмахнула рукой:
— Боже, какая сентиментальная чепуха!
— Для тебя — чепуха, для нас — всё, — Дима повернулся к матери. — Почему ты её терроризируешь? Что тебе мешает?
— Она тебя околдовала! Сначала «случайно» беременеет, потом ты вдруг вахту рубить едешь…
— Ребёнок был желанный. Обоих.
— Враньё! — Вера Петровна ткнула пальцем в Лену. — Просчитала всё до дня.
Дима хлопнул ладонью по столу так, что ваза с вареньем подпрыгнула:
— Не смей! Ни слова больше!
Лена медленно отодвинула стул и вышла. Дверь захлопнулась — тихо, будто боялась разбить что-то ещё.
Я сидел на табуретке у входа, когда Лена выскочила вон.
Снег в лицо, ветер в спину — и всё равно бежит, будь проклятая дорога.
Я хотел догнать, но мама вцепилась в рукав:
— Ты чего?! Она же в положении, умом тронутый!
— Оставь, — выдохнул я и прислонил ладонь к двери. — Поговорим. Без крика.
— О чём, Дима? О том, как ты свою мать за бабу продал?
Я чуть не харкнул. Продал? Я десять лет на вахтах горблюсь, чтобы ей крыша не течь, а она «продал».
Губы затряслись. Я знал: сейчас либо закричу, либо ударю чем-нибудь об стену. Выбрал стену — глухо треснул кулаком по обоям.
— Мам… хватит. Это мой ребёнок внутри неё. Моя жена. И твой внук. Запомни хотя бы факт.
Она фыркнула, как корова перед ударом копытом:
— Жена? Да она яичницу-то переворачивать не умеет! А я тебе каждый борщ на два захода варила, чтобы косточки не кисли. Помнишь?
Помнил. Помнил, как в студенческие годы приезжаю — в холодильнике пусто, кроме её заваренной каши и записки: «Сынок, не забудь поесть».
Но сейчас речь не про борщ.
— Лена не повариха, так что же, развод?
— А она тебя за что любит? За то, что ты ей пол подметаешь? За то, что в три ночи с работы приползаешь?
Я выдохнул, почувствовал, как внутри всё сминается в комок.
— Знаешь, мам, я устал выбирать между вами. Сегодня выбираю свою семью. Если она тебе не нравится — я уеду. Сниму квартирку, хоть в землянке, но будем вместе.
Она вдруг замолчала. Губы дрожат, но слов нет. Потом падает на табурет, будто ноги отнялись:
— Не уезжай… Я одна…
Я вижу её ладони — узлы, трещины, следы стирального порошка. Эти руки меня поднимали, когда я падал с велика; те же руки шили мне рюкзак в школу из старого пальто.
Всё, что у неё было — в меня вложила. А теперь боится, что я выкину её, как ненужную вещь.
Я присел рядом, обнял за плечи. Она пахнет чаем и лекарствами.
— Никто не уезжает. Только перестань Лену грызть. Она и так каждый вечер плачет — не показывает, но я слышу в ванной.
Мама кивает. Слёзы капают на мой кулак, тёплые, солёные.
— Я… я привыкла, что ты мой, — шепчет она. — А тут ещё одна… маленькая…
— Он будет и твоим, и моим. И Лениным. Поделим, как пирог, только без ножа.
Она всхлипывает, но в уголках глаз появляется тоненькая улыбка. Я вытираю ей щёку тыльной стороной ладони — так же, как она мне в детстве.
За окном всё ещё метёт, но в комнате вдруг тепло — будто кто-то плиту включил.
Я сидел на полу, прислонившись к дивану, и думал: а вдруг она правда уйдёт? Не из квартиры — из моей жизни. Всё, конец, как в фильме ужасов, где дверь захлопывается, и ты остаёшься один с пустотой.
Мама плакала. Тихо, будто боялась, что если громче — я рассержусь и уеду окончательно. Я видел её дрожащие плечи и думал: вот она, моя всесильная мамка, которая когда-то носила меня на руках, а теперь боится, что я выкину её как старый свитер.
— Ты… не уйдёшь? — прошептала она, не поднимая глаз.
Я присел рядом, взял её ладонь — холодную, сухую, с трещинкой на большом пальце. Эта рука учила меня держать ложку, терла синяки, залепляла лейкопластырем коленки. И вдруг я понял: она не просто моя мама. Она человек, которому страшно.
— Мам, слушай. Помнишь, как ты мне в детстве пела? «В тесноте, да не в обиде». Вот и сейчас у нас тесно, но мы же семья, а не трамвай на остановке. Всё равно вместе выйдем.
Она всхлипнула, как дети — громко и не по-взрослому.
— А… а Лена? Она же тебя увела…
— Да никто никого не уводил, — я усмехнулся. — Я сам ушёл, потому что влюбился. А Лена — она не враг, она… ну как сказать… мой человек. И твой внук внутри неё уже пинками даёт, знаешь ли.
Мама вытерла лицо платком, который достала из-за груди — тёплый, с запахом лаванды.
— Я ей наговорила… страшного…
— Значит, извинишься. Не впервой. Я же тебя учил — если наступил кому-то на ногу, не жди, пока ушиб посинеет. Сразу «прости».
Она кивнула, будто решала, класть ли в борщ картошку крупно или мелко.
Я встал, потянулся к крючку за зонтом. За окном лил как из ведра.
— Пойду Лену вызволять. Она, поди, уже все лавочки в парке промочила.
— Зонт возьми, — мама ожила. — И скажи ей… скажи, что я… э… компоту настругала. Абрикосового.
Я глянул на неё: глаза красные, но в них впервые за недели — искорка. Не огонь, но хоть искра.
Лену нашёл в беседке. Мокрая, как будто только из моря вышла, но сидит и улыбается. Я молчал, потому что знал: если сейчас заговорю — сорвётся. Просто подал руку. Она взяла. Тёплая, несмотря на дождь.
Дома на столе уже стояли три чашки. Мама не смотрела на Лену, а на кружку — будто там ответы на экзамен написаны.
— Варенье, — тихо сказала она и пододвинула баночку. — Малиновое. От кашля.
Лена замерла. Потом взяла ложку, отковырнула кусочек, размешала в чае.
— Спасибо, — прошептала она. — И… прости, что я тогда дерзкая была. Гормоны, знаете ли…
Мама махнула рукой — мол, забудем. Потом встала, обняла Лену так крепко, что я удивился: где она столько силы в свои пятьдесят с лишним взяла?
— Не простудись, — бормотала она. — Я сейчас тебе носочки шерстяные принесу. Связала, когда ещё не знала, что ты… ну…
Лена рассмеялась всхлипом.
Позже, когда мы уже лежали в тёмной спальне, она положила мою ладонь на свой живот.
— Думаешь, надолго хватит?
— У мамы хватит. У тебя — терпения. У меня — любви. Всё по-честному.
Внизу послышалось: мама что-то тихо напевала. Наверное, ту самую песенку. Только слова другие: не про тесноту, а про то, как бабушки бывают разные — и строгие, и смешные, и те, что учат внучков капусту квасить, чтобы не обижались.