Людмила Андреевна подала исковое заявление в суд в обычный вторник, в половине одиннадцатого утра. Без скандала, без слёз, без предварительного разговора за круглым столом. Просто взяла паспорт, свидетельство о браке, вышла из дома и поехала.
На обратном пути зашла в булочную, купила слойку с маком и съела её прямо на улице, стоя у витрины. Это было как-то неприлично — Борис всегда говорил, что есть на улице некультурно. Слойка была тёплая и очень вкусная.
Дома она повесила пальто, переобулась и пошла на кухню варить суп.
Борису она сказала вечером, за ужином. Спокойно, без предисловий:
— Борис, я подала на развод. Тебя известят о заседании.
Он поднял взгляд от тарелки. Долго смотрел на неё.
— Ты серьёзно?
— Серьёзно.
— С чего вдруг?
Людмила подумала — с чего вдруг? Тридцать восемь лет в браке. Может, с той фразы пятнадцатилетней давности, когда она надела новое платье и вышла к гостям, а он сказал — негромко, почти себе под нос, но она услышала: «Ну, куда ты в этом?». Может, с позапрошлого лета, когда она рассказывала за столом что-то смешное, а он перебил её и начал говорить о своём. Может, просто из-за тишины, которая осталась в квартире после того, как дети разъехались.
— Не вдруг, — сказала она. — Просто сейчас.
Борис отложил ложку.
— Люда, тебе шестьдесят один год. Ты отдаёшь себе отчёт в том, что делаешь?
— Отдаю.
— Это смешно.
— Возможно.
Он встал, ушёл в комнату и включил телевизор громче обычного. Людмила убрала со стола, вымыла посуду и легла спать в половине одиннадцатого — раньше, чем обычно. Спала хорошо.
Всё началось полгода назад, когда соседка Тамара позвала её на скандинавскую ходьбу. Людмила тогда посмеялась: ходьба с палками, несерьёзно. Но Тамара сказала, что это для спины хорошо, что там приятные люди, и вообще — делать-то больше нечего, дети выросли, дома пусто.
Она пошла — один раз, просто попробовать.
Группа собиралась по утрам в парке, человек двенадцать — в основном женщины её возраста, одна-две помоложе. Инструктор Сергей Николаевич, бодрый мужчина лет пятидесяти пяти, объяснял технику коротко и без снисхождения, что понравилось. Они ходили по дорожкам парка, разговаривали, иногда смеялись. После занятий несколько человек оставались в кафе на углу — пили кофе, обсуждали разное: книги, новости, у кого что болит и у кого, что цветёт на даче.
Людмила начала ходить трижды в неделю. Потом четыре раза.
Дома она ничего не говорила — Борис бы нашёл что сказать. «Палочники», наверное. Или «нашла себе развлечение». Поэтому просто уходила в восемь утра, говорила, что идёт в магазин или к врачу, возвращалась через два часа. Это было странно — скрывать прогулки в парке, как будто она делала что-то запретное. Именно это ощущение и стало последней каплей.
Она стояла однажды после ходьбы в кафе, пила кофе с Тамарой и Верой Сергеевной, смеялась над чем-то, и вдруг подумала: когда я последний раз вот так смеялась дома? Не вспомнила. Не потому что давно — просто дома она не смеялась вообще. Боялась, что перебьют или скривятся.
Дочь Аня позвонила через три дня после разговора с Борисом — он, конечно, сам сообщил.
— Мама, что происходит? — голос у дочери был такой, будто случилось что-то непоправимое.
— Ничего страшного, Ань. Мы разводимся.
— Как — ничего страшного? Ты понимаешь, что ты делаешь? Вам обоим за шестьдесят. Мама, зачем разводиться в твоём возрасте? Неужели нельзя дожить, как есть?
— Как есть — не хочу.
— Но почему? Папа что-то сделал? Он тебя обидел?
Людмила помолчала.
— Он не делал ничего особенного, Аня. В этом и дело.
— Тогда я вообще не понимаю. — В голосе дочери появилось раздражение. — Значит, всё нормально, а ты просто решила устроить... не знаю что. Мама, люди будут смеяться.
— Пусть смеются.
Аня приехала в субботу — решительная, с аргументами. Сидела на кухне и говорила, что они с Костей не готовы к тому, что родители будут жить по отдельности. Что им не будет покоя: папа один, мама одна, за обоими надо следить, здоровье уже не то, мало ли что случится.
— Вы же смотрите друг за другом, — сказала она. — Это важно. Мы живём далеко, мы не можем каждый день приезжать. А так хоть знаем, что вы вместе, что если что — рядом есть человек.
— Значит, я должна жить с человеком, чтобы вам было удобно? — спросила Людмила.
Аня запнулась.
— Мама, я не это имею в виду.
— А что ты имеешь в виду?
Дочь начала объяснять, что беспокоится, что думает о маме, что хочет как лучше. Людмила слушала и думала о том, что Аня ни разу за этот разговор не спросила, как ей живётся. Не «почему ты разводишься» — а просто как ей, что она чувствует, хорошо ли ей. Этого вопроса не было.
Позвонил Костя — более сдержанный, чем сестра, но с теми же словами.
— Мам, вы же столько лет вместе. Неужели нельзя просто... ну, притереться как-то?
— Костя, мне шестьдесят один год. Я притиралась тридцать восемь лет.
— Ну мам...
— Всё хорошо, сынок. Не беспокойся за меня.
Борис между тем вёл себя непривычно. Не скандалил — наоборот, стал тише. Садился за стол, ждал обеда, смотрел, как она готовит. Один раз сказал — вроде бы между прочим:
— Куда ты поедешь? У тебя пенсия небольшая.
— Сначала сниму квартиру. Потом продадим общую.
— На что ты снимешь?
— Разберусь.
Он помолчал. Потом сказал, не глядя:
— Люда, ну кто готовить-то будет? Я же не умею толком.
Она обернулась и посмотрела на него. На это лицо, которое знала столько лет — постаревшее, но с теми же чертами. Он не понял, что сказал что-то не то. Он вообще не понял.
— Борис, — сказала она медленно, — ты сейчас пытаешься меня удержать потому, что тебе нужен обед?
Он нахмурился.
— Я не это имел в виду.
— А что ты имел в виду?
Он не ответил. Встал и ушёл в комнату. Людмила постояла секунду, потом продолжила мыть посуду. Внутри было что-то похожее на жалость — не к себе, к нему. Он прожил с ней тридцать восемь лет и так и не научился говорить о чём-то кроме бытового.
На заседании суда Борис заявил, что не согласен на развод, — судья назначила срок примирения три месяца. Людмила ожидала этого. Она вышла из зала, позвонила Тамаре и сказала, что завтра на ходьбу придёт.
— Ну и как? — спросила Тамара.
— Три месяца подождать. Ничего страшного.
Эти три месяца прошли в странном равновесии. Борис молчал, Людмила жила своим расписанием — парк, кофе с подругами, выставка с Верой Сергеевной. Аня приезжала дважды, пытаясь говорить то с матерью, то с отцом. После второго визита она позвонила маме вечером — голос был другим, тише.
— Мам, я поговорила с папой. Он... он не очень понимает, что происходит. Он думает, что всё было нормально.
— Я знаю.
— Ты ему когда-нибудь говорила? Ну, что тебе плохо?
Людмила помолчала.
— Говорила. По-разному. Он не слышал.
Аня помолчала в ответ.
— Мама, я не знала, что так всё... я думала, у вас обычная жизнь.
— Это и была обычная жизнь, Аня. Вот в чём дело.
Второе заседание прошло в апреле. Борис на этот раз не возражал — то ли смирился, то ли понял, что это бесполезно. Они стояли рядом, расписывались в документах, и Людмила думала о том, что этот человек не плохой. Просто они прожили рядом всю жизнь, но не вместе — каждый в своём отдельном пространстве, которое давно перестало пересекаться.
Квартиру она нашла в соседнем районе — небольшую однушку на четвёртом этаже, с окном на тихий двор. Перевезла вещи в два захода, попросила помочь Тамару и её мужа. Аня приехала разбирать коробки — молча, без комментариев, просто помогала расставлять тарелки и вешать полки.
Когда всё было расставлено, они сели на кухне и выпили чай из новых чашек — Людмила купила их специально, в маленьком магазинчике у метро, просто потому что они ей понравились. Синие, с белыми цветами.
— Уютно, — сказала Аня и, кажется, сама удивилась своим словам.
— Да, — согласилась Людмила.
После того как дочь уехала, она долго сидела у окна. Двор был тихий, зелёный — каштан у подъезда уже вовсю цвёл, бело-розовые свечки тянулись вверх. Завтра утром — ходьба в парке, потом кофе с Тамарой. Послезавтра Вера Сергеевна позвала в кино.
Иногда она думала о Борисе — не с обидой, просто так. Интересно, научился ли варить суп. Наверное, нет. Но это было уже не её забота. Чужих забот, наконец, не осталось — были только свои желания. Она ещё училась с этим жить.