Есть цитаты, которые звучат не просто метко, а очень точно. Будто человек одной фразой рассказал и о себе, и о своей профессии, и о времени, в котором жил. У Евгения Евстигнеева такая фраза была.
«Артистов, кинувшихся в политику, вообще понять не могу. Наша профессия позволяет со сцены или экрана сказать куда больше и, главное, проникновеннее, чем с трибуны».
В этих словах нет позы, нет желания понравиться, нет красивой декларации ради эффекта. Зато есть редкая внутренняя честность. Евстигнеев как будто сразу расставил всё по местам: артисту не обязательно становиться оратором, чтобы влиять на людей. Иногда один взгляд в кадре, одна пауза, одна роль говорят о человеке и жизни больше, чем самые громкие речи.
И чем больше узнаёшь о самом Евгении Александровиче, тем яснее становится: эту мысль мог сказать только человек, который действительно понимал цену профессии.
Не из «звёздных», а из простых
В биографии Евстигнеева особенно цепляет то, что путь в большое искусство у него не был ни лёгким, ни заранее предначертанным. Он вырос не в артистической среде, не в мире театральных кулис и столичных разговоров о высоком. Это был человек из простой рабочей семьи.
До того как стать актёром, он вообще работал слесарем на заводе в Горьком, нынешнем Нижнем Новгороде. Уже один этот факт делает его историю особенной. В ней нет красивой легенды о мальчике, который с детства знал, что родился для сцены. Скорее наоборот: жизнь сначала вела его совсем в другую сторону.
И, наверное, именно поэтому в нём потом не было звёздной надутости. Он слишком хорошо понимал цену обычной человеческой жизни, повседневного труда, характера, выдержки. Не случайно одна из его фраз звучит почти обезоруживающе просто:
«Не смотрите, что я народный артист. Я простой как валенок».
Эта самоирония у него очень показательная. В ней не кокетство, а человеческая интонация. Евстигнеев вообще не похож на человека, который стремился производить впечатление. Он производил его иначе — работой.
Он не играл «типаж», он играл людей
Евгения Евстигнеева невозможно уложить в одно амплуа. И в этом, пожалуй, одна из главных причин его феномена. Одни актёры запоминаются в каком-то одном образе: герой, злодей, комик, интеллигент, начальник, простак. С Евстигнеевым такой фокус не проходит.
Он мог быть сатирическим, смешным, нелепым, грозным, мягким, тревожным, драматичным, горьким. И всё это — убедительно.
Для кого-то знакомство с ним начиналось с фильма «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещён», где он сыграл директора лагеря — человека, одновременно смешного, самоуверенного и до боли узнаваемого. Для других он навсегда остался профессором Преображенским из «Собачьего сердца» — умным, ироничным, внутренне свободным. Кто-то вспоминает его по картине «По семейным обстоятельствам», кто-то — по «Варианту «Омега»», кто-то — по «Скверному анекдоту».
И самое интересное тут вот что: роли очень разные, а ощущение настоящности одно и то же. Евстигнеев не просто выходил на экран в новом костюме. Он менял внутреннюю природу персонажа. Потому и не было чувства, что перед зрителем один и тот же артист, который лишь повторяет удачную находку.
Он и сам говорил об этом очень точно:
«Актёр должен уметь и хотеть играть всё, то есть как профессионал я должен уметь и хотеть играть и Шекспира, и Шкваркина».
В этой фразе — не только профессиональная позиция, но и широта. Не делить роли на «достойные» и «недостойные», не капризничать, не прятаться в удобное амплуа, а быть настоящим актёром. То есть человеком, который умеет существовать в любом материале.
Мастерство без громких жестов
Сегодня очень любят истории про «головокружительный взлёт», «сенсационный успех» и «гения, который ворвался». Но в случае с Евстигнеевым всё было иначе. В его словах о себе нет ни самолюбования, ни мифа о великом прорыве.
«Я всю жизнь набирал мастерство. Постепенно. У меня не было творческих взлётов или провалов. Работал, двигался. Я — характерный актёр, потому и роли играл разные, преимущественно не главные».
Это очень важное признание. В нём весь Евстигнеев. Без шума, без бронзового блеска, без желания выглядеть исключительным. Он не строил легенду о себе, а честно говорил: да, шёл постепенно. Да, набирал мастерство. Да, много работал.
И именно такой путь, пожалуй, вызывает самое большое уважение. Не вспышка, не красивый рывок, а длинная дорога человека, который каждый раз добавлял в профессию ещё немного точности, глубины, наблюдательности.
Возможно, поэтому его актёрское присутствие и казалось таким мощным. За ним стояла не случайная удача, а накопленная жизнь.
«Я прежде всего любопытный»
Если искать фразу, которая объясняет Евстигнеева как художника, то рядом с его высказыванием о политике обязательно должна стоять и другая:
«Я прежде всего любопытный. И хотя всех людей любить невозможно, интереса к ним художник терять никогда не должен. Это первая моя заповедь».
Вот, пожалуй, ключ ко всему.
Не тщеславие. Не желание блистать. Не охота за славой. А любопытство к человеку.
Наверное, именно поэтому у него получались такие разные роли. Потому что он не относился к персонажам как к функциям сюжета. Он искал в каждом человеке живое — смешное, жалкое, сильное, нелепое, страшное, трогательное. И даже когда его герой был далёк от идеала, Евстигнеев всё равно делал его объёмным.
Это редкий дар. Можно быть техничным актёром, можно быть эффектным актёром, можно быть даже очень ярким актёром. Но без настоящего интереса к людям всё это довольно быстро выветривается. А у Евстигнеева не выветривалось. Потому что он наблюдал, впитывал, понимал.
Театр, который не умирает
Очень многое о нём говорит и его отношение к театру:
«Театр никогда не умрёт. Он — кровеносные сосуды общества, и перекрыть их невозможно. Только не надо ждать от театра решения каких-то проблем. Он ставит вопросы, заставляет задумываться, а значит, действовать».
Это говорит человек, который видел в искусстве не украшение жизни, а её важную часть. Не замену политике, не замену морали, не готовый ответ на все вопросы, а пространство, где человек может остановиться и подумать.
И снова удивительно, как эти слова перекликаются с его фразой о политике. Евстигнеев не ждал, что театр или кино должны командовать обществом. Но он верил, что искусство способно задавать вопросы так, как не умеет никакая трибуна.
Может быть, именно поэтому он и не хотел смешивать одно с другим.
Без пафоса, но с огромной силой
В Евстигнееве вообще не чувствуется любовь к пафосу. Даже о разнице между собой и плохими актёрами он говорил с блестящим юмором:
«У плохих актёров три штампа, а у меня их двадцать три. Ну вот в различных комбинациях они и дают эффект...»
Самоирония — вещь очень точная. Она сразу показывает масштаб личности. Человек большого дарования не боится пошутить над собой. Наоборот, это обычно признак внутренней свободы.
И ещё одна важная его мысль:
«В общении с людьми должен присутствовать юмор. В нашей жизни наряду с трагическим достаточно много смешного, и я люблю весёлых людей».
Это тоже очень евстигнеевская интонация. Не мрачная важность, не поза большого художника, а живое понимание того, что в жизни всегда рядом идут и драматическое, и смешное. Наверное, поэтому его актёрская природа была такой объёмной: он чувствовал обе стороны.
Почему его до сих пор так любят
Евгений Евстигнеев ушёл из жизни в 65 лет, и это, конечно, очень рано для артиста такого масштаба. Но парадокс в том, что его присутствие в кино и театре кажется почти вечным.
Возможно, потому что он не принадлежал какому-то одному времени. Его роли продолжают работать и сегодня. Они не выглядят музейными экспонатами, не кажутся покрытыми пылью. В них по-прежнему есть энергия наблюдения за человеком.
Он оставил после себя огромное наследие — и театральное, и кинематографическое. Около 130 ролей, и среди них нет ощущения случайности. Даже не самые большие его работы часто запоминаются крепче иных главных ролей у других артистов.
Так бывает только с очень большими актёрами. С теми, кто умеет присутствовать в кадре не объёмом текста, а масштабом личности.