Когда Марк нажимал на спуск затвора, время для него останавливалось.
Не в переносном смысле. Буквально. Секундная стрелка на его старых настенных часах замирала, снежинки за окном зависали в воздухе, дыхание Нины застывало в облачке пара, не успев растаять.
Марк привык к этому состоянию. Оно не пугало его уже много лет. Он просто делал глубокий вдох — и проваливался внутрь чужой жизни, как в тёмный, холодный колодец.
В этот раз колодец пах сыростью и чем-то сладковато-горьким — то ли вишнёвым пирогом, то ли лекарством.
Он падал долго. Секунду. Минуту. Вечность.
А потом — открыл глаза.
Он стоял в маленькой, уютной кухне.
Стол, накрытый клеёнкой в цветочек. На плите шипит сковорода. Из открытой форточки тянет свежестью и запахом мокрого асфальта. На подоконнике — горшок с геранью. Красной, яркой, почти кричащей.
За столом сидит девочка. Лет семи-восьми, с двумя смешными косичками, торчащими в разные стороны. На коленях у неё — альбом для рисования. Она старательно выводит что-то цветными карандашами, высунув кончик языка от усердия.
— Нина, иди есть! — раздаётся голос из глубины квартиры. Женский, усталый, но тёплый.
— Сейчас, мам, сейчас! — кричит девочка, не поднимая головы. — Я домик дорисую!
Марк подходит ближе, смотрит на рисунок.
Девочка рисует дом. Большой, с зелёной крышей, с трубой, из которой идёт дым. У крыльца — два дерева и качели. На качелях — две фигурки: большая и маленькая. И подпись корявыми печатными буквами: «Мама и я».
— Хороший дом, — тихо говорит Марк.
Девочка не слышит. Она не видит его. Никто из них никогда не видит.
Он здесь — только наблюдатель. Призрак в чужом прошлом.
— Нинка, кому говорю! — голос мамы звучит ближе. — Остынет же!
— Бегу-бегу-бегу!
Девочка выскакивает из-за стола, роняя на пол синий карандаш. Тот катится под буфет, но она не замечает. Она уже в коридоре, слышен топот босых ног по линолеуму, звон ложек, смех — детский, заливчатый, беспечный.
Марк остаётся один в кухне.
Он смотрит на рисунок. На дом, которого ещё нет. На качели, на которых они обязательно покачаются. На подпись — уверенную, твёрдую, будто девочка ни капли не сомневается, что этот дом будет построен.
— Ты даже не знаешь, — шепчет он. — Что будет дальше.
Картинка расплывается. Время ускоряется. Мелькают дни, недели, месяцы.
Теперь Нине двенадцать.
Та же кухня, но клеёнка уже другая — серая, без рисунка. Герани на подоконнике нет. Плита холодная.
Нина сидит за столом одна. Перед ней — раскрытый учебник алгебры, но глаза смотрят в окно. На улице темно. Фонарь мигает — то зажжётся, то погаснет, то зажжётся снова.
В прихожей хлопает дверь.
— Я дома, — говорит мужской голос. Усталый, равнодушный.
Нина не оборачивается.
— Ужин на плите, — отвечает она ровно. Без интонации. Без надежды.
Марк смотрит на неё. На её похудевшее лицо, на круги под глазами, на то, как она сжимает ручку так, что костяшки белеют.
— Где мама? — спрашивает он, хотя знает, что ответа не получит.
Нина не слышит. Но будто чувствует что-то. Она поворачивает голову и смотрит прямо на Марка.
— Ты здесь? — шепчет она.
Марк замирает.
— Ты пришёл меня забрать?
Он не может ответить.
— Забери меня, пожалуйста, — просит она. — Я больше не могу.
Время снова ускоряется.
Нина пятнадцать.
Она стоит у зеркала в тесной прихожей, красит губы ярко-красной помадой. На ней слишком короткая юбка и слишком тонкая куртка для середины ноября.
— Ты куда? — спрашивает мужской голос из комнаты. Тот самый. Усталый. Равнодушный.
— Гулять, — отвечает Нина, не оборачиваясь.
— К утру чтобы была.
Она не отвечает. Поправляет волосы, смотрит на себя в зеркало — и Марк видит в её глазах пустоту. Не боль. Не отчаяние. Пустоту. Будто внутри неё уже никого нет.
Она выходит на улицу.
Марк идёт за ней.
Она идёт через весь город, не замечая холода, не замечая ветра, не замечая людей, которые оборачиваются ей вслед. Она идёт к пустырю на окраине.
Там, среди битого кирпича и ржавых бочек, стоит заброшенный гараж.
Внутри темно и сыро. Пахнет плесенью и бензином.
Нина садится на корточки у стены, обхватывает колени руками и начинает плакать.
Тихо. Беззвучно. Только плечи вздрагивают.
Марк стоит рядом. Он не может её обнять. Не может утешить. Он только наблюдает — и запоминает.
— Что случилось? — шепчет он.
Нина поднимает голову. Её глаза красные, опухшие. Помада размазалась, делая её похожей на клоунессу с чужого праздника.
— Он умер, — говорит она в пустоту. — Мама умерла. Полгода назад. А я всё ещё здесь.
Марк сжимает кулаки.
— Я не знаю, зачем я живу, — продолжает Нина. — Зачем хожу в школу. Зачем крашу губы. Зачем одеваюсь. Зачем дышу.
Она замолкает.
В гараже темнеет. Слышно только, как ветер гудит в щелях ржавых ворот.
— Я хочу к ней, — шепчет Нина. — Очень хочу.
Марк закрывает глаза.
Сцена меняется.
Нина восемнадцать.
Она стоит на перроне вокзала. За спиной — рюкзак, в руке — билет в один конец. На лице — решимость, граничащая с безумием.
— Я уезжаю, — говорит она в телефон. — Не ищи меня.
В трубке что-то отвечают. Нина не слушает. Она сбрасывает звонок, вынимает сим-карту, ломает её пополам и бросает в урну.
Поезд подаёт гудок.
Нина садится в вагон.
Марк смотрит на удаляющийся состав и чувствует, как внутри разрастается тупая, ноющая тревога.
Он видел много чужих жизней. Знает, как распознать точку невозврата — тот самый момент, после которого уже нельзя повернуть назад.
Этот момент был сейчас.
Нина двадцать пять.
Она сидит в маленькой комнате, похожей на клетку. Стол, стул, ноутбук, кровать. На стенах — пустота. Ни одной фотографии, ни одной открытки, ни одного рисунка.
Она работает фрилансером — пишет тексты на заказ. С утра до ночи клацает по клавишам, зарабатывает на еду и аренду, ни с кем не общается, никуда не ходит.
Иногда, по ночам, она смотрит в окно. На звёзды. На фонари. На пустые улицы.
— Я не знаю, зачем я живу, — повторяет она те же слова, что говорила когда-то в заброшенном гараже.
Только теперь в её голосе нет боли.
Только пустота.
Та самая, которую Марк боится больше всего.
Картинка снова расплывается.
Марк чувствует, как его выталкивает из чужого прошлого. Сцена за сценой мелькают перед глазами — Нина забирает документы из университета, Нина на скучной работе, Нина в очереди к психологу, Нина на пустой кухне, пьющая остывший чай и смотрящая в одну точку.
А потом — вспышка.
Яркая, ослепительная.
Марк видит момент.
Тот самый. Точку, в которой всё сломалось.
Он открывает глаза в своей квартире.
За окном всё так же падает снег. Нина сидит на стуле, сжав побелевшие пальцы. Её глаза закрыты, по щекам текут слёзы.
— Что вы видели? — шепчет она, не открывая глаз.
Марк молчит долго, очень долго.
Потом берёт со стола отпечатанный снимок — тот самый, только что сделанный — и кладёт его на стол изображением вниз.
— Я видел, — говорит он. — Всё.
— И что там? Тот момент? Когда моя жизнь пошла не туда?
— Да.
— Покажите мне.
Марк смотрит на неё. На её осунувшееся лицо, на дрожащие губы, на руки, сжимающие подлокотники стула так, будто она боится упасть.
— Вы уверены? — спрашивает он в последний раз.
— Да.
Он переворачивает фотографию.
На снимке — пустой гараж.
Ржавые бочки, битый кирпич, плесень на стенах.
И девочка.
Лет пятнадцати, с размазанной помадой, в слишком короткой юбке и тонкой куртке.
Она сидит на корточках, обхватив колени руками, и смотрит в объектив пустыми, мёртвыми глазами.
А за её спиной, на стене, кто-то написал красной краской:
«ТЫ НИКОМУ НЕ НУЖНА».
Нина смотрит на фотографию.
Молчит.
— Этого не было, — наконец говорит она. — Этой надписи не было.
— Она была, — тихо отвечает Марк. — Вы просто не заметили. Вы были слишком заняты своей болью.
Нина поднимает на него глаза.
— Кто это написал?
— Вы сами.
Продолжение следует...