Мы играли, вылезали на лоджию , смотрели телевизор, включали радиолу, крутили пластинки, устраивали свои собственные «передачи» и концерты. Мы чувствовали себя почти взрослыми, особенно в те моменты, когда делали то, что раньше было запрещено. И однажды мы решили напиться воды прямо из-под крана — холодной, ледяной, будто горной, как нам тогда казалось. Мы пили её с каким-то особым ощущением свободы, самостоятельности, будто совершали важный взрослый поступок. Это было почти торжественно — и, как оказалось, глупо.
Расплата пришла быстро. Сначала Валька стал каким-то странным — бледным, потом жёлтым, начал жаловаться на живот, стал вялым, капризным. Мама, не раздумывая, повела его к врачу. Она ушла с ним и вернулась одна. Я сразу понял, что случилось что-то серьёзное. Мама сказала, что Вальку положили в инфекционную больницу — у него желтуха. А поскольку я тоже пил эту воду, то меня считали «сообщником по водопою» и тоже должны были положить в больницу.
Но со мной всё было сложнее: я тогда ещё не мог себя обслуживать, и мама не могла просто оставить меня одного в больнице. Она попросила у начальства день, чтобы решить вопрос и лечь вместе со мной. Этот день тянулся бесконечно долго. Мы уже с утра были готовы, собраны, и ждали только машину скорой помощи.
Я помню, как в тот момент сидел дома и смотрел по телевизору фильм о Монголии и герое Сухэ-Баторе. Экран был чёрно-белый, как и все то что показывал телевизор —старый телевизор «Берёзка». Фильм шёл, а я уже знал, что вот-вот приедет машина и всё изменится — хотя тогда я ещё не до конца понимал, что именно.
Скорая приехала не обычная — не белый РАФик с красным крестом, а жёсткая, громыхающая санитарка — УАЗ «буханка». Она подъехала, задние двери распахнулись, и нас с мамой погрузили внутрь. Этот звук — глухой, металлический, тяжёлый — почему-то навсегда остался в моей памяти, как звук начала больничной жизни.
В больнице нас положили, как и положено, в детское отделение. Там лежали мальчики чуть старше нас, но всё равно — дети. И даже в
больнице жизнь не замирала. Она кипела, бурлила, находила себе выход в играх, фантазиях, смехе, шалостях.
Мы играли в войну, делали самолётики из бумаги и «бомбили» кровати друг друга. Делалось это так: в бумажный самолётик клали три-четыре карандаша, запускали его через всю палату, и если самолёт был хорошо сделан и долетал до кровати «противника», то карандаши падали точно в цель — это означало прямое попадание. Если же самолёт падал раньше, чем «отбомбится», значит, его сбили силы ПВО. Были и другие игры: в рыцарей — с бумажными мечами, щитами, а накидки делали из простыней и пододеяльников.
Мы превращали больничную палату в поле битвы, в средневековый
замок, в аэродром, в любое пространство, какое только могла придумать детская фантазия.
При этом взрослые — врачи, медсёстры — ходили между кроватями, делали уколы, приносили лекарства, следили за температурой, за состоянием. Больница была одновременно и страшной, и привычной, и какой-то странно живой.
Бабушка и дедушка переживали за нас и передавали диетическую еду через тётю Машу — жену их третьего сына, дядю Володю.
Они присылали молоко, творог, какие-то домашние припасы, заботливо собранные, словно частички дома, перенесённые в больничные стены. Эта еда действительно помогла нам быстрее поправиться — не только телом, но и душой.
После больницы мама не оставила мысли о Крыме. Она всё ещё надеялась, что поездка состоится, что лето ещё можно спасти, что здоровье можно укрепить. Но чёрная полоса не закончилась.
Чтобы купить путёвку на лечение для меня, нужно было сдать анализы в детской поликлинике. И вот однажды мы туда и отправились.
Поликлиника находилась недалеко, и мама посадила меня в прогулочную коляску, чтобы мы дошли быстрее и без лишних усилий.
День был пасмурный, недавно прошёл дождь, асфальт был мокрым и скользким. Когда мы подошли к небольшим ступеням поликлиники, мама взяла меня на руки, чтобы подняться.
Тогда ещё не было ни пандусов, ни специальных условий — считалось, что в Союзе просто нет проблем с инвалидностью, и значит, не нужно для них в обычных городах ничего особенного.
И вот на этих трёх ступенях мама оступилась. Это произошло мгновенно — шаг, потеря равновесия, и она начала падать вместе со мной, с парализованным ребёнком на руках. В тот момент она не думала ни о себе, ни о боли, ни о последствиях. Инстинктивно она прижала меня к своему телу, закрыв собой от удара, от мокрого, жёсткого асфальта.
Я не получил ни царапины. Ни синяка. Ни малейшего следа падения. А мама повредила ногу.
После этого ещё несколько недель мы провели дома. О поездке в Евпаторию пришлось забыть — не просто отложить, а именно забыть, словно вычеркнуть из планов, из надежд, из лета. Всё перенеслось на следующий год, который тогда казался таким далёким, почти нереальным.
И всё же, несмотря на болезни, больницы, падения, тревоги, этот год остался в памяти не только как трудный, но и как живой, наполненный событиями, чувствами, движением.
Это был год, в котором детство сталкивалось с реальностью, но не сдавалось ей — продолжало играть, мечтать, удивляться и жить.
И тут, словно награда за все пережитое и выстраданное, маме наконец-то по-настоящему повезло. Ей дали сразу три путёвки в местный санаторий
— недавно построенный Кульдур. Это было почти чудо: после всех больниц, падений, отменённых поездок и разочарований вдруг появилось место, куда можно было поехать всей семьёй, пусть и не в Крым, но всё же
— на лечение, на отдых, на передышку.
Для меня этот санаторий, если честно, помог мало — спастику рук убрать не удалось, процедуры давали лишь временное облегчение, но не настоящее улучшение. А вот для Вальки Кульдур стал настоящим спасением. Его жемчужные ванны — тёплые, с пузырьками, словно тысячи маленьких жемчужин, обволакивающих тело, — позволили ему избавиться от псориаза, кожной болезни, от которой он страдал. Его кожа постепенно очищалась, исчезали зуд, пятна, боль, и вместе с этим возвращалась уверенность, лёгкость, радость. Для мамы это было, пожалуй, даже важнее, чем любые собственные облегчения — видеть, как ребёнок перестаёт мучиться.
Сам санаторий находился в лесу, в глубине тайги, среди высоких деревьев, тишины и чистого воздуха. Он был совсем новый, ещё не до конца обжитый, ещё не доведённый до совершенства. Асфальтовые дорожки только что проложили, и после рабочего дня на них часто оставались большие дорожные катки — жёлтые, массивные, неподвижные, словно уснувшие гиганты.
Они стояли прямо посреди лесных аллей, и для нас, детей, это было настоящее сокровище.
Мы залезали на этот каток, дёргали за руль, крутили рычаги, нажимали на всё, что можно было нажать, и в этот момент реальность исчезала. Я уже не был больным ребёнком, не был пациентом санатория — я становился капитаном большого жёлтого парохода, плывущего по зелёным волнам тайги. Лес вокруг превращался в океан, деревья — в волны, дорога — в реку или морской путь, а мы — в команду, в экипаж, в первооткрывателей.
Я сидел на этом катке и воображал, как мой пароход рассекает просторы, как он идёт к далёким берегам, как я стою у штурвала и командую:
«Полный вперёд!», «Держать курс!», «Шторм по левому борту!». Внутри всё наполнялось не болью и напряжением, а восторгом, свободой, ощущением движения и силы. Даже руки, скованные спастикой, в эти минуты будто становились легче, послушнее — не физически, но внутри, в ощущении себя.
Санаторий был местом странного сочетания: с одной стороны — процедуры, режим, уколы, ванны, массажи, расписания; с другой — лес, тишина, детская фантазия, игры, смех, катки, превращённые в корабли, и ощущение, что жизнь всё же продолжается, несмотря ни на что.
И, пожалуй, именно там, в Кульдуре, после всего пережитого — больниц, инфекционного отделения, падения на ступенях, отменённых поездок — у мамы, у Вальки и у меня появилось ощущение, что мы снова выходим на светлую полосу. Пусть не сразу, пусть не так, как мечтали, но всё же — выходим.
Этой светлой полосой, как я сейчас понимаю, стала наша с Валькой дорога к знаниям и учёбе. Именно там, в санатории, на цветном экране телевизора, стоявшего в холле нашего этажа, мы 3 августа вместе со всей страной провожали Олимпийского Мишу в его сказочный лес. Он улетал в небо под музыку, под слёзы, под аплодисменты — и казалось, что вместе с ним улетает и что-то большое, торжественное, важное из нашей жизни. А уже через два дня поезд, постукивая колёсами по стыкам рельс, уносил нас в Город юности, город мечты о справедливом обществе, чтобы два маленьких гражданина Советской страны смогли пойти в школу.
По приезде жизнь закрутилась и завертелась вокруг подготовки к учебе. Всё вдруг стало важным, значимым, наполненным ожиданием. Мне плотник с маминой работы — тот самый, который обычно делал чертёжные доски для инженеров и конструкторов, без которых нельзя было проектировать города, заводы, мосты и целые будущие миры, — сотворил нечто удивительное: что-то вроде трона с выдвигающейся партой
и ограничителем между ног, чтобы я случайно не сползал с рабочего места. Это было не просто сиденье — это было моё первое рабочее место, моя первая школа, моя первая «кафедра знаний».
Кроме того, мне, как и брату, купили новую белую рубашку, брюки — всё как положено школьнику, кроме учебного синего пиджака с книгой и солнцем на шевроне правого
рукава. Этот пиджак мне не полагался, но тогда это казалось мелочью — главное, что я тоже иду в школу, как все.
И вот — тридцать первое августа. Я так волновался, так переживал, что просил маму разбудить меня пораньше. Я хотел всё увидеть, всё пережить, всё прочувствовать. И вот утро следующего дня: солнце уже заглядывало в нашу спальню, а я проснулся от громкого звука гимна СССР за окном.
Школа была совсем рядом, и я сразу понял: это торжественная линейка. И в тот же миг понял ещё одно — меня на неё не взяли.
Ярость и обида захватили всё моё существо. Меня оставили одного. Я опять опоздал на праздник жизни. В голове мелькнула твёрдая, почти трагическая мысль: останусь неучем, гордым, никем не признанным неучем. Это было не просто детское расстройство — это было ощущение несправедливости, исключённости, будто тебя вычеркнули из общего строя, из колонны, идущей в будущее.
Линейка закончилась. Пришли мама и брат. Брат нёс портфель, распухший от учебников, потому что ему дали два комплекта — на него и на меня. Мама привела с собой женщину лет сорока — сорока пяти, невысокую, с короткой кудрявой стрижкой. Это была моя первая учительница — Лилия Михайловна. Важная, да, да и фамилия у неё была под стать моменту.
Меня одели. Я молчал. Меня посадили на трон знаний. Я молчал. И когда Лилия Михайловна сказала: «Давай начнём учиться», я с опломбом заявил: — Не буду.
Мама от моих слов даже опешила, на секунду замерла. Она ведь сделала всё, чтобы я учился. — Не буду, — твёрдо и категорично повторил я.
— Как — не буду?! — всплеснув руками, уже в отчаянии спросила мама.
— А вот так. Не взяли меня в школу — значит, я там не нужен. Значит, буду, как крестьянин до революции, безграмотный.
Это во мне заговорил юный марксист, отрицающий порядки, протестующий против несправедливости. Лилия Михайловна спокойно наблюдала за этой сценой. Наконец она обратилась к маме: — Вы выйдите пока. Надо уважать решение мальчика.
Мама вышла. Учительница важно взяла букварь и подсела к моему трону.
— Раз уж я пришла, хочу показать тебе книги. Давай начнём сбукваря.
— Я не буду учиться, — ещё насупившись, пробормотал я.
— Конечно, конечно, не будешь. Мы только посмотрим буквы — и я уйду.
Она открыла букварь с яркими картинками. — Это первая буква А , — медленно и уверенно произнесла Лилия Михайловна.
— А, — почти машинально повторил я.
Она пролистнула несколько страниц, нашла букву М и озвучила: — Это буква «М».
— М, — повторил я.
— Давай соединим вместе «ма-ма», — проговорила нараспев учительница.
— Ма-ма, — повторил я.
И вдруг от моей утренней ярости и злости не осталось и следа. Слова, буквы, слогвдруг начали складываться во что-то живое, понятное, родное. И вскоре мы вместе с Лилией Михайловной уже нараспев читали: —
Ма-ма мо-ет ра-му.
Так для меня открылась взлетная, светлая полоса учебы.
Постепенно наша жизнь входила в рабочий, более или менее спокойный ритм. Валька ходил в школу, а я учился на дому. Из-за сильной спастики в обеих руках писать я не мог, и школа пошла нам навстречу: мне разрешили выполнять письменные работы на печатной машинке, которую маме дали на работе. Это была огромная, тяжёлая, громоздкая машина — примерно такая, как у секретаря в фильме «Служебный роман»: с тугими клавишами, громким металлическим щелчком при каждом нажатии и возвратной кареткой, которую нужно было с усилием откидывать в конец строки.
И вот все задания, все диктанты, все упражнения я печатал на ней. Делал это медленно — опять-таки из-за плохой координации, — а хотелось быстрее, хотелось не отставать, хотелось быть «как все». Тогда я начал хитрить и… филонить: стал печатать ногами, в которых спастики не было. Сначала меня за это ругали — и мама, и Лилия Михайловна, и даже брат Валька. Они говорили, что так нельзя, что надо стараться руками, что это неправильно. Но с увеличением объёма заданий ругать меня перестали, закрыв на это глаза, и только брат продолжал возмущаться: — Вот я
вывожу буквы, а ты их лихо отстукиваешь ногой!
Сейчас, спустя десятилетия, я понимаю, что чисто интуитивно он был прав. По последним научным данным нейронные связи восстанавливаются от ежедневного повторения физических действий, и начни я тогда писать руками, моё восстановление и реабилитация, возможно, пошли бы гораздо быстрее. Но тогда мне было важно не это — мне было важно успеть, справиться, не чувствовать себя хуже других.
Как-то глубокой осенью к нам заглянула Галина. Она уже была беременна, и Валька пришёл в некоторое замешательство от её большого живота. Он ходил вокруг, смотрел, молчал, явно не зная, что сказать и как себя вести. Потом вдруг пошёл на кухню, взял там большой кувшин из цветного стекла, литра на два, и выпил его содержимое почти залпом — два литра кипячёной воды. После болезни Боткина мы другую и не пили. Его живот раздулся, взрослые засмеялись, и ему тоже было весело — это был такой детский, наивный способ «стать похожим» и участвовать в происходящем.
В начале зимы произошло ещё одно интересное событие: мы познакомились с семей , которая жила этажом ниже, Они приехали в Комсомольск из Киргизии города Ош . Папа — дядя Лёня, высокий, задумчивый, спокойный мужчина. Мама — тётя Варя, тёплая, живая, улыбчивая. Старшая дочь — Татьяна, и младшая — наша сверстница Наташа. По советской традиции соседи одного подъезда обычно дружили, и тётя Варя, взяв младшую дочь, пришла знакомиться к нам.
Они сидели в комнате, где мы обычно смотрели телевизор и куда я по утрам приползал в поисках каши под зелёным одеялом. Мне было интересно познакомиться с новыми соседями, но мой брат смущался и уговаривал меня не выползать в комнату, где сидели гости. Мы с ним, как два бедных мышонка из мультфильма про кота Леопольда, выглядывали из-за угла, осторожно, робко, будто за нами кто-то наблюдает.
Потом неожиданно — то ли случайно, то ли нарочно — Валька толкнул меня в бок, и я выкатился в проход комнаты. Тётя Варя не удивилась — она уже слышала, как мы возимся рядом, а вот Наташа удивилась, смущённо улыбнувшись. Так я познакомился со своими добрыми соседями
— просто, неловко, по-детски.
С Наташей мы подружились довольно быстро. Мы с ней договорились общаться постукиванием по трубам центрального отопления.
У каждой батареи был свой «голос», и мы быстро научились различать, где именно стучат — у нас или у них. Через щели в деревянном полу возле труб мы даже умудрялись переговариваться шёпотом, задавать друг другу простые вопросы: «Ты дома?», «Будем играть?», «Мама ушла?». Это было
похоже на тайный язык, понятный только нам двоим.
Если днём не ожидался приход Лилии Михайловны и уроки были сделаны, я звал Наташу к себе, и мы играли. Для меня это было особенно важно и интересно — в этих играх я чувствовал себя не просто учеником на домашнем обучении, а обычным мальчиком, у которого есть друг, приключения и собственный маленький мир.
Одна из самых запомнившихся игр называлась «Охота на льва». У меня был жестяной пистолет для пистонов. Там, где находился ударник, стенки жести слегка прогибались. Я придумал хитрый способ «усилить» выстрел: брал подшипник и с силой вставлял его в то место, куда обычно вставлялись пистоны. Прочный подшипник раздвигал стенки пистолета, создавая напряжение, и при нажатии на спуск ударник бил по нему. Тогда подшипник по навесной траектории летел примерно сантиметров на шестьдесят и мог опрокинуть статуэтку льва, которую мы ставили на табурет или край стола.
Мы с Наташей устраивали настоящие соревнования: кто быстрее и точнее собьёт льва.
Иногда мы считали очки, иногда просто радовались удачному попаданию, а иногда спорили, чей выстрел был «честнее» или «красивее». Эта игра требовала аккуратности, терпения и какого-то особого внутреннего напряжения — словно мы действительно были охотниками, а не просто детьми с игрушкой и подшипником.
Ещё мы много рисовали фломастерами. И тут тоже придумали свою игру
— на интуицию. Наташа надевала цветные колпачки от фломастеров на фломастеры другого цвета, перемешивала их, а я должен был угадать настоящий цвет, не снимая колпачка. Иногда я угадывал с первого раза, иногда ошибался, и тогда мы менялись ролями. Это было весело, загадочно и по-детски серьёзно — будто от нашего угадывания зависело что-то важное.
Иногда мы спорили, а порой даже ссорились. Тогда Наташа уходила, и мы несколько дней не виделись, не стучали по трубам, не выглядывали через щели в полу. В такие дни в квартире становилось особенно тихо и пусто, и казалось, что даже батареи греют хуже. Но потом кто-то первый — то ли я, то ли она — осторожно стучал по трубе, и всё снова возвращалось на свои места.
Если дома был Валька, игры приобретали более динамичный характер. Мы играли в прятки, бегали по квартире, стараясь не шуметь слишком сильно, но всё равно создавая ощущение настоящего движения и жизни.
Иногда мы играли в «средневековье»: палочки от изгороди детской кроватки, которые у нас остались, становились мечами, а крышки от металлических кастрюль — щитами. Мы устраивали «поединки», защищали воображаемые крепости и отражали нападения врагов, которых, конечно, не существовало, но которые в нашем воображении были вполне реальны.
Шумные игры можно было играть только у нас. Когда мы спускались к Наташе, там нельзя было шуметь — в её квартире всё было строже, тише, аккуратнее. Там мы больше сидели, разговаривали, рисовали или играли в спокойные игры, но и это имело своё особое очарование.
Когда дедушка узнал, что у меня появилась подружка, он обрадовался так, словно это было событие государственной важности. Он смотрел на меня внимательно, с прищуром, чуть улыбаясь, и каждый раз при встрече обязательно спрашивал:
— Ну что, не ссоритесь? — А она хорошая девочка? — Ты её не обижаешь?
Тогда я не до конца понимал, почему для него это так важно. Для меня Наташа была просто соседкой, с которой интересно играть, придумывать секретные коды по батарее и сбивать пластмассового льва подшипником. А для дедушки в этом было что-то большее. Ему хотелось, чтобы рядом со мной была добрая, надёжная девочка, чтобы дружба началась в детстве и, может быть, продолжилась потом, когда мы вырастем. В его представлении это была почти гарантия счастливой судьбы: если есть рядом человек с самого начала — значит, не будешь один.
Кроме Наташи к нам стали приходить мальчишки со двора. Они учились в той же школе, что и Валька. Кто-то был старше нас на год, кто-то младше. Сначала это были просто шумные визиты — забежали, посмотрели телевизор, поиграли, убежали. Но постепенно из всей этой дворовой компании выделились двое — Артём и Коля.
Это произошло, наверное, сначала чисто по географии. Артём жил в соседнем подъезде справа, Коля — в соседнем слева. Мы буквально находились между ними. Если представить наш дом как линию, то мы были в центре, а они — по краям. Ходить друг к другу было просто: спустился, перебежал двор, зашёл в подъезд — и ты уже у друга.
Постоянные встречи постепенно переросли в настоящее общение, а общение — в дружбу.
Коля был более рассудительным, спокойным, упрямым. Артем — живее, эмоциональнее, что называется человечнее.
Мы могли спорить, строить планы, придумывать воображаемые экспедиции, обсуждать фильмы и дворовые новости. Они относились ко
мне без снисходительности. Не жалели, не выделяли, не делали вид, что помогают из доброты. Это было самое ценное — с ними я чувствовал себя просто равным.
Эта дружба продлилась долго — почти до начала девяностых. Потом мир вокруг нас начал стремительно меняться. Советский Союз рушился, появлялись новые слова — кооператив, бизнес, рынок, приватизация.
Дворовое детство постепенно уступало место другой реальности — более жёсткой, прагматичной, иногда циничной. Каждый из нас выбрал свой путь в этом новом, ещё непонятном мире. Но в 1981-м всё только начиналось — чисто, просто, по-детски.
Не все, кто приходил к нам, становились друзьями. Многие «отсеивались». Тогда я ещё не мог чётко сформулировать почему, но чувствовал — что-то не то. Кто-то был слишком завистлив, кто-то — склонен к мелкому вранью, кто-то — просто непостоянен.
Помню одного мальчика по прозвищу Фугас. Прозвище прилипло к нему из-за постоянной неловкости — он часто портил воздух, и дети быстро сделали это частью его образа. Мы тогда смеялись, не задумываясь.
Позже стало известно, что в его семье происходили страшные вещи — старший брат издевался над ним. Родители, похоже, либо не знали, либо не хотели знать. Но тогда мы видели только странного мальчишку с нелепым прозвищем.
Однажды Фугас пришёл играть к нам. В тот день у нас была особая ценность — модель «Москвича-412», которую прислали из Казани тётя Роза и дядя Фарид. Это была не просто игрушка. Это была точная копия настоящего автомобиля, на котором ездил дядя Фарид, только цвет отличался: их машина была лимонной, а наша модель — зелёной. Для нас эта машинка была частицей родных, напоминанием о времени, когда мы были вместе. Она стояла на полке как сокровище.
Фугас проявил к ней слишком явный интерес. Он долго крутил её в руках, рассматривал днище, колёса, дверцы. Мы тогда не придали этому значения. Но когда он ушёл, машинка исчезла.
Я почувствовал это почти физически — пустоту на полке. Сначала не поверил, потом начал перебирать в памяти, кто держал её последним. И вспомнил его взгляд — слишком внимательный, слишком жадный.
Через день мама повела меня на прогулку. Я тогда ещё не ходил самостоятельно, и она сопровождала меня. Было тёпло — то ли поздняя весна, то ли уже лето. Во дворе играли дети. И среди них я увидел его.
— Вот он! — закричал я, не сдержавшись. — Это он украл машинку!
Фугас дёрнулся, словно хотел убежать. Но мама спокойно и твёрдо окликнула его:
— Мальчик, подойди сюда.
Он подошёл нехотя, опустив глаза.
— Это ты взял машинку? — строго спросила мама. — Ты поступил плохо. Игрушку нужно вернуть.
Он пытался отрицать. Мямлил, оправдывался, делал вид, что не понимает, о чём речь. Я задыхался от негодования:
— Это ты взял! Ты!
Мама не повышала голос. Она говорила тихо, но так, что спорить было невозможно:
— Если ты не вернёшь игрушку, я буду разговаривать с твоими родителями.
Через несколько минут он поплёлся к себе в подъезд. Эти минуты тянулись долго. Потом он вернулся. В руках — тот самый зелёный
«Москвич».
— Вот, — буркнул он и протянул машинку.
Мама взяла её. Но радость была неполной. Из вредности, из злости или из чувства бессильной обиды он выкрутил у машинки все четыре колеса.
Корпус остался целым, но ездить она уже не могла.
Этот случай стал для меня уроком. Я впервые ясно почувствовал, что не каждый, кто приходит играть, — друг. Есть те, кто рядом по случайности, есть те, кто из любопытства, а есть те, кто способен предать из мелкой зависти.
Артём и Коля нас так не подводили. Они могли спорить, могли сердиться, но никогда не брали чужого. И с ними было спокойно.
Ближе мне из двух друзей был всё-таки Артём. Он заходил не только ради шумных игр или дворовых приключений. С ним было интересно просто быть рядом. Он умел молчать, когда нужно, и умел удивляться вместе со мной самым простым вещам. Одним из наших главных общих таинств были диафильмы.
Сейчас, наверное, мало кто помнит, что это такое. В начале восьмидесятых диафильм был почти домашним кинотеатром, только более тихим, более личным.
Это была небольшая коробка-проектор, внутри которой находилась электрическая лампа. Её свет проходил через узкую полоску позитивной фотоплёнки — кадр за кадром — и через линзу проецировался на стену. Стена превращалась в экран, а комната — в кинозал.
Чтобы всё получилось как надо, мы с Артёмом закрывались в ванной. Там не было окон, и можно было добиться полной темноты. Мы плотно прикрывали дверь, иногда даже затыкали щель полотенцем, чтобы ни один луч света не пробился внутрь. Когда включался проектор, раздавался тихий гул, внутри начинала светиться лампа, и на белой кафельной стене появлялся первый кадр.
Это было настоящее чудо. На плёнке были истории — в картинках, как комиксы, но гораздо глубже и серьёзнее. Под каждым изображением находился текст. Его нужно было читать вслух или про себя, чтобы понять смысл происходящего. Это были сказки, рассказы о героях, о путешествиях, о войне, о животных, о далёких странах. Иногда это были простые детские истории, иногда — почти философские.
Мы сидели рядом, почти не двигаясь. Артём осторожно вращал ручку проектора, и кадры сменяли друг друга. Щёлк — новый кадр. Щёлк — продолжение. В этом был особый ритм, особое ожидание. В отличие от кино, где всё движется само, здесь ты сам управлял временем. Можно было задержаться на картинке, рассмотреть лица, детали, представить, как они оживают.
Мы воспринимали это как настоящее таинство.
Все мальчишки, которые приходили к нам, замирали перед этим светящимся прямоугольником на стене. Для многих это было первым опытом такого «домашнего кино». Все, кроме одного — Димки Важного.
Димка был сыном моей первой учительницы, Лилии Михайловны Важной. Он был младше нас на год и ещё ходил в детский сад. По субботам детский сад не работал, а Лилия Михайловна, как учительница, всё равно шла в школу. Моя мама по субботам не работала, и поэтому Димку часто приводили к нам с утра — «на передержку», как тогда говорили, до обеда, пока у его мамы не закончатся уроки.
Так он стал частью нашего маленького мира.
Благодаря ему мы сблизились с Лилией Михайловной ещё больше. Она приходила за ним, иногда задерживалась, разговаривала с мамой, интересовалась нашими успехами. Для меня она была уже не просто учительницей, а человеком, который входил в нашу жизнь мягко и естественно.
Однажды, в наш день рождения, мы с Валькой решили удивить Димку. Мы были уверены, что произведём на него неизгладимое впечатление.
Закрылись в затемнённой спальне, установили проектор, зарядили плёнку и начали показ.
На стене появилась первая картинка. Потом вторая. Мы ждали.
Обычно в такие моменты дети замирали, шептали «ух ты», «смотри», «как настоящее кино». Но Димка сидел спокойно. Он внимательно смотрел на изображение, потом перевёл взгляд на нас вдруг спросил:
— А почему оно не шевелится? Мы с Валькой переглянулись.
— В смысле? — спросил Валька.
— Ну… — сказал Димка. — И почему звука нет? Мы не понимали, о чём он говорит.
— Это и есть кино, — ответили мы. Димка покачал головой.
— Нет. У нас дома кино шевелится. И звук есть.
Мы замерли. Это звучало почти как фантастика.
Когда пришла Лилия Михайловна, мы сразу спросили её:
— Правда, что у вас дома кино показывают? Настоящее?
Она улыбнулась.
— Правда. У нас есть кинопроектор. Геннадий Сергеевич иногда приносит его из ПТУ.
Её муж, Геннадий Сергеевич, работал в профессионально-техническом училище. Там были настоящие кинопроекторы, на которых показывали учебные фильмы. Иногда он брал один домой.
Для нас это звучало как нечто невероятное.
— А мы можем посмотреть? — спросили мы. Она посмотрела на нас внимательно и сказала:
— Если будете хорошо заниматься — пригласим.
Это стало для нас настоящим стимулом.
Всю следующую неделю Валька старательно учился в школе. Я так же старательно занимался дома. Мы не ленились, не спорили, выполняли задания. Нам хотелось заслужить это чудо.
И вот, наконец, в выходной день Геннадий Сергеевич пришёл за нами.
Мама помогла мне одеться. Мы вышли из квартиры и отправились к ним домой. Это было совсем рядом, но путь казался торжественным. Мы шли, как на настоящее событие.
В комнате уже всё было готово. Стоял настоящий кинопроектор — большой, серьёзный, с металлическим корпусом. Рядом — экран, натянутая белая поверхность.
Когда погас свет и включился аппарат, раздался характерный треск механизма. Луч света прорезал темноту, и на экране появилось движущееся изображение.
Оно действительно двигалось. И был звук.
Это был югославский фильм об индейцах. Югославские и актёры из ГДР играли жизнь Дикого Запада — прерии, костры, лошади, погони,
благородные воины. Для нас это был целый новый мир.
Сказать, что нам было интересно — значит не сказать ничего. Мы сидели, не отрываясь. Всё происходило само, без нашей помощи. Люди двигались, говорили, жили.
Но самое удивительное произошло потом.
Вернувшись домой, мы снова включили наш диапроектор.
И он по-прежнему казался нам чудом.
Потому что теперь мы умели читать. Мы могли сами оживлять эти картинки в своём воображении. Там, где кино показывало готовое движение, диафильм оставлял место для нашей фантазии. Мы сами додумывали голоса, шаги, ветер, дыхание героев.
И в этом была своя, особая магия.
С Димкой у меня произошла ещё одна памятная история, которая тогда казалась трагедией вселенского масштаба, а сейчас вспоминается как важный урок — о дружбе, честолюбии и предательстве «по неосторожности».
Как вы помните, мы с Валькой были без ума от моря и военных кораблей. Море для нас было не просто водой и горизонтом — это была свобода, сила, романтика, дальние страны. Мама прекрасно понимала, как нам важно иметь мечту, и однажды принесла домой детскую книгу об истории военно-морского флота России и СССР.
Это была небольшая книга в твёрдом картонном переплёте. Обложка — синяя с красным штурвалом, при прокрутке которого в иллюминаторе в верхней части обложки показывались силуэты кораблей.
Страницы плотные пахли типографской краской. Книга состояла из коротких рассказов о морских сражениях разных эпох — от парусных времён до современности. И каждый рассказ сопровождался яркими иллюстрациями, выполненными так, что они буквально оживали в воображении.
Мы могли часами рассматривать:
• бой брига «Меркурий» с двумя турецкими флагманами — маленький русский кораблик с надутыми парусами против двух огромных вражеских судов, чёрные клубы дыма, вспышки пушек, наклонённые мачты; •
сражение крейсера «Варяг» с японской эскадрой — волны, разрывы снарядов, гордость и обречённость в одном кадре; • бой красного эсминца
«Счастливый» с самолётами Люфтваффе — зенитки, трассирующие очереди, пикирующие бомбардировщики.
Каждую эпоху флота в книге предваряла своеобразная парадная панорама: галеры и линейные корабли парусной эпохи начала 19 века, броненосцы русско-японской войны, корабли Великой Отечественной и, наконец, современный советский флот — мощный, многоярусный, с ракетами и вертолётами на палубах.
Мы с Валькой буквально цитировали эту книгу. Я мог наизусть пересказать эпизод про «Меркурий», а Валька — про «Варяг». Мы перерисовывали корабли в альбомы, на листы, на обороты старых тетрадей.
Рука действительно запомнила силуэт парусника : корпус, три мачты, реи, лёгкий изгиб парусов.
Но главное — мы не просто рисовали. Мы готовили свои флотилии к будущим «битвам».
Мальчишки всегда склонны к соперничеству. Нам казалось: победит тот, у кого корабли крупнее, грознее, многочисленнее. Так началась наша домашняя «гонка вооружений».
Правило было простым: найти максимально большую поверхность для рисунка. Чем больше корабль — тем сильнее флот. Можно было изобразить целую эскадру или один гигантский линкор — флагман, от одного вида которого противник должен был капитулировать.
Пока Валька был в школе, я искал «плацдарм». Обычные листы уже не подходили — они были слишком малы. И вдруг я нашёл идеальную основу: обратную сторону коробки от настольного хоккея. Плотный картон, большой формат, почти как настоящий чертёж.
Там я создал свой шедевр.
Гигантский линкор — с несколькими башнями главного калибра, с надстройками, антеннами, с вертолётной площадкой. Рядом — катера сопровождения, в небе — вертолёт. Я старался изо всех сил: линии были чёткие, пропорции продуманные, даже иллюзию волн попытался передать штрихами.
Это был мой флагман. Моё тайное оружие.
Я спрятал коробку под шкафом и держал её в секрете до решающего сражения. Мне хотелось в нужный момент вынести её, как адмирал, открывающий козырь.
Когда в очередную субботу пришёл Димка на «передержку», я не выдержал и показал ему свой линкор. Он широко раскрыл глаза.
— Вот это да! — выдохнул он.
Я чувствовал себя триумфатором.
Около двенадцати вернулся из школы Валька. Мы начали готовиться к битве: доставали альбомы, карандаши, разложили «флоты» на полу. В воздухе чувствовалось напряжение — сейчас будет решающее сражение.
И в этот момент раздался звонок в дверь.
Пришла моя врач-невролог — Светлана Викторовна. Она регулярно навещала меня дома, чтобы отслеживать динамику развития. Для мамы её визиты были важны и тревожны одновременно.
Мама, как всегда, приветливо встретила гостью. И, не без гордости, показала мой альбом с кораблями.
Светлана Викторовна внимательно рассматривала рисунки. Похвалила аккуратность, детализацию, фантазию. Мама светилась.
И тут — как гром среди ясного неба — Димка воскликнул:
— Миша, это и не так может!
И, не дожидаясь разрешения, бросился к шкафу. Он вытащил мою коробку с линкором.
Секрет был раскрыт.
Мама ахнула. Светлана Викторовна пришла в искренний восторг:
— Какой масштаб! Какая композиция!
Они обсуждали рисунок, хвалили, радовались.
А я сидел на тахте, будто меня разоблачили. Это было моё оружие для Вальки, мой козырь, моя военная тайна. А теперь всё стало общим
достоянием.
Валька, увидев гигантский корабль, мгновенно оценил угрозу. Он метнулся к столу и начал лихорадочно рисовать самолёты — много, быстро, целую воздушную армаду. Его ответ был асимметричным: если у меня линкор, у него будет небо.
А у меня уже не осталось ни чистой бумаги, ни эффекта неожиданности.
Димка, поняв, что сделал, неловко замялся. Но вместо того чтобы поддержать меня, он неожиданно перешёл на сторону Вальки. Начал советовать, где дорисовать крыло, как изобразить бомбу.
Это было обидно до слёз. Я чувствовал не столько поражение в «битве», сколько предательство доверия. Я поделился тайной — и она стала чужой.
Тогда это казалось катастрофой. Сейчас я понимаю: Димка не хотел зла. Он просто был ребёнком, которому хотелось поделиться восторгом. Он не понимал ценности секрета.
Это стало уроком, что идеи, замыслы, планы требуют бережности. Что не всякий слушатель — союзник. И что даже самый красивый линкор может оказаться уязвимым, если ты раскрыл его раньше времени.
Спустя годы Димка, тот самый Димка, который когда-то по детской наивности выдал мой военный секрет, неожиданно для всех изменил свою жизнь самым решительным образом. Мы росли, взрослели, каждый шёл своей дорогой. Детские игры растворялись в новых заботах, во дворе появлялись другие мальчишки, а мы всё реже собирались вместе. И всё же иногда я видел его — уже не того растерянного мальчика, а задумчивого юношу с серьёзным взглядом.
Он окончил Комсомольский-на-Амуре педагогический институт. Для многих это было вполне ожидаемо: сын учительницы, выросший среди книг, тетрадей и разговоров о школе, словно продолжал семейную традицию. Казалось, он станет таким же учителем — строгим, но справедливым, будет вести детей по дороге знаний, как когда-то Лилия Михайловна вела меня.
Но жизнь распорядилась иначе.
Неожиданно для всех он сделал выбор, который в те годы требовал не только внутреннего призвания, но и мужества. Он стал священником Русской Православной Церкви.
Когда я узнал об этом, я долго вспоминал того маленького мальчика, который удивлялся, почему диафильм не движется и не звучит. В его
детском вопросе уже тогда была какая-то жажда настоящего, живого смысла. Он не хотел просто смотреть на неподвижные картинки — ему нужно было движение, голос, жизнь.
Теперь, спустя годы, он сам стал тем, кто говорит, кто объясняет, кто хранит чужие тайны — уже не тайны нарисованных линкоров, а тайны человеческих душ.
В этом было что-то символическое и глубокое.
Тот самый Димка, который когда-то не сумел сохранить мой маленький секрет, вырос и выбрал путь, основанный на доверии. Путь, где люди приходят со своими страхами, болью, надеждами. Где слово может утешить, а молчание — сохранить самое сокровенное.
Иногда я думаю: возможно, именно детство, наполненное дружбой, играми, нашими разговорами в полутёмной комнате при свете диапроектора, незаметно формировало в нём это умение слушать и чувствовать.
Жизнь разбрасывает людей, как корабли по разным морям. Кто-то становится инженером, кто-то рабочим, кто-то писателем. А кто-то — пастырем.
Между тем приближалось лето, и мама снова начала готовиться к нашей главной ежегодной дороге — дороге к морю, к лечению, к надежде. Всё было почти так же, как и прежде, но в то же время иначе. Теперь она ехала одна, без помощников. Это означало, что вся ответственность — за меня, за Вальку, за чемоданы, за коляску, за справки и курсовки — лежала только на ней.
Я тогда ещё не ходил. Моим единственным средством передвижения оставалась прогулочная коляска — большая, тяжёлая, с металлической рамой и выцветшей тканью, которая летом нагревалась на солнце, а в тени становилась прохладной. Эта коляска была для мамы и спасением, и испытанием одновременно. Она позволяла мне видеть мир, но требовала усилий на каждом бордюре, на каждой ступеньке.
Мы снова приехали в Евпатория. Когда мы вошли во двор знакомого дома, у меня появилось странное чувство — будто я вернулся в место, которое меня помнит.
Этот дом не был домом в привычном смысле. Это был замкнутый мир. По периметру двора располагались квартиры с отдельными входами прямо с земли. Без подъездов, без лестниц, без длинных коридоров. У каждой двери — своя жизнь: табуретка, коврик, цветы в жестяных банках,
занавеска, колышущаяся от ветра. Люди здесь не просто жили рядом — они жили вместе.
Во дворе пахло морем, пылью и чем-то домашним — варёньем из абрикосов, жареной рыбой, нагретым камнем.
Когда Наталья Сергеевна увидела нас, она сразу пошла навстречу, вытирая руки о фартук.
— Клара ! — воскликнула она. — Приехали! А помощники где?
Мама чуть смущённо улыбнулась:
— В этот раз сами. Решила попробовать.
Наталья Сергеевна перевела взгляд на меня в коляске, потом на Вальку, который уже начал крутить головой, изучая двор.
— Ой, тяжело вам будет одной… — сказала она мягче. — И коляска эта… И ступени…
Она посмотрела на своё крыльцо. Оно было красивым, но крутым — высоким, с несколькими узкими ступенями.
— Клара Сергеевна, вам у меня неудобно будет, — сказала она решительно. — Каждый раз поднимать коляску… А если ещё и мальчик на руках…
Мама ничего не ответила сразу. Она только крепче сжала ручку коляски.
— Есть вариант лучше, — продолжила Наталья Сергеевна. — У Светы. В глубине двора. Там всего две ступеньки. Низкие. Вы сможете коляску сама закатывать.
Она наклонилась ко мне и улыбнулась:
— Правда, Миша? Будешь там жить?
Я смотрел на неё серьёзно, как взрослый.
Через минуту появилась тётя Света. Она была маленького роста , доброй женщиной с мягким голосом и внимательными глазами.
— Это вы и есть? — спросила она, подходя ближе. — Проходите, покажу.
Мы двинулись в глубину двора. Колёса коляски тихо шуршали по узкой асфальтовой дорожке. Там действительно было тише. Меньше движения, меньше шума.
Перед входом в её квартиру было всего две ступеньки. Низкие, широкие. Такие, с которыми мама могла справиться сама.
— Вот здесь будете жить, — сказала тётя Света, открывая дверь. — Видите, удобно. Коляску можно прямо сюда закатывать.
Мама осторожно попробовала. Она приподняла передние колёса, подтолкнула, и коляска легко поднялась.
Я почувствовал, как она облегчённо выдохнула.
— Спасибо вам, — сказала мама тихо.
— Да что вы, — ответила тётя Света. — У меня самой дети. Я всё понимаю.
И тут из небольшой летней постройки синего цвета выглянули две девочки.
Первая — старшая — была почти нашего возраста. Это была Вика. Она смотрела на нас внимательно, серьёзно, с тем особенным интересом, который бывает у детей при виде новых соседей.
Вторая — младшая — выглядывала из-за её плеча. Это была Лариса, на полтора года младше. У неё были большие глаза и чуть растрёпанные волосы.
— Мама, это они будут жить у нас? — спросила Вика.
— Да, — ответила тётя Света. — Это мальчики. Будете дружить. Вика подошла ближе и посмотрела на меня в коляске.
— А он всегда так ездит? — спросила она прямо. Мама ответила спокойно:
— Пока да.
Вика кивнула. В её взгляде не было ни жалости, ни страха — только интерес.
— Мы будем вместе играть, — сказала она просто.
Лариса тоже кивнула, хотя, возможно, ещё не до конца понимала, что происходит.
Валька уже оживился:
— А у вас море видно?
— Нет, — ответила Вика. — Но до моря идти две минуты.
Для нас это звучало как обещание.
Мама ещё раз оглядела вход, ступени, двор.
Теперь она знала: она справится. Она сможет сама вывозить меня в коляске к морю, к поликлинике, к массажу. Она сможет возвращаться вечером, когда я буду уставший, сонный, но счастливый.
В этом дворе, среди этих людей, среди этих двух ступенек, которые не были преградой, а были возможностью, начиналось наше новое крымское лето.
Лето, в котором мир снова открывался мне — пусть пока с уровня коляски, но уже с ощущением, что однажды я смогу подняться и пойти сам.
В квартире у тёти Светы нам в тот раз отвели одну из двух меньшую комнат. Комната была крохотная, с побелёнными стенами, на которых местами проступали тонкие трещинки — как тонкие морщинки на лице старого южного дома. Во второй комнате уже жили отдыхающие — туда мы не заходили, и она словно существовала отдельно, за тонкой перегородкой, где шуршала чужая жизнь.
Сами хозяева летом перебирались в то самое строение во дворе — попроще, потеснее, но своё. Квартиру же тётя Света сдавала отдыхающим. В Евпатории это было обычным делом: сдавался каждый угол, каждая комнатка, каждый закуток.
Всё это напоминало атмосферу фильма Будьте моим мужем — та же теснота, та же курортная суета, те же временные соседи, запах чемоданов, солнцезащитного крема и варёной кукурузы.
Наша комната выходила маленьким окошком на небольшой закуток, образовавшийся между стеной дома и синим пристроим, где жили тетя Света с дочерями . В ней стояли две узкие кровати, поставленные буквой
«Г», маленький столик, табуретка и шкаф с зеркалом, в котором отражался кусочек синего неба. Коляску мама ставила во дворике , отгороженном от соседей сеткой и вьющимися растениями .
С первых же дней началось настоящее крымское лето.
Мой брат Валька и я сдружились с Викой и Ларисой почти сразу. Вика, старшая, была рассудительной и командирской. Лариса — более мягкая, смешливая, с вечными песчинками на коленях. Они не смотрели на меня как на «особенного». Я был просто Миша. Иногда в коляске, иногда на покрывале, расстеленном прямо на песке, иногда в закуте, под окнами нашей комнаты, на специально постеленном для наших игр матрасе .
— Миша, смотри, какая ракушка! — кричала Вика, подбегая ко мне на пляже.
— Это тебе, — добавляла Лариса и осторожно клала её мне на ладонь.
Пляж был детский, по курсовкам. Песок мелкий, горячий. Море — тёплое, ласковое, неглубокое. Волны набегали мягко, словно не хотели никого пугать.
Я не умел ни плавать, ни ходить. Но в воде это почти не чувствовалось. Мама держала меня под мышки, и я ощущал, как тело становится легче. Брат Валька, Вика и Лариса плескались рядом.
— Давай к нам! — звала Вика. — Сейчас волна будет!
И правда — подходила тёплая, прозрачная волна, ударялась о нас и рассыпалась брызгами.
Я смеялся. В те минуты я не чувствовал себя оторванным от жизни. В воде мы были почти равны. Море не спрашивало, умеешь ли ты ходить.
Иногда, увлёкшись играми, я совсем забывал о лечении.
Грязелечение как вы помните, проходило в другом месте. Туда нужно было ехать на автобусе. Посадка в автобус была для мамы испытанием: коляска, ступеньки, люди.
— Миша, пора, — говорила мама мягко, но настойчиво. — Нам на процедуры.
— Не хочу! — протестовал я, когда Валька и Вика уже строили на песке крепость. — Ещё чуть-чуть!
— Мы тебя подождём! — кричала Лариса. — Честно!
Я капризничал, отворачивался, цеплялся за край покрывала.
— Ну зачем вы его мучаете? — иногда вмешивалась какая-нибудь сердобольная отдыхающая, стоя рядом на посадочной площадке автобуса.
— Посмотрите, он не хочет ехать . Ребёнок же!
Мама поднимала на неё спокойные, но твёрдые глаза.
. — Это лечение.
— Да что вы… Лето же, море…
— Мы ради этого и приехали, — тихо, но уверенно говорила мама. — Чтобы лечиться.
Она брала меня на руки, складывала коляску, и мы садились в автобус.
Автобус был жаркий, пах бензином и нагретым металлом. Мама, придерживала меня на сиденье, старалась устоять на поворотах.
Я всё ещё дулся.
— Миш, — тихо говорила она, наклоняясь ко мне. — Я знаю, тебе не хочется. Но если мы будем пропускать — ничего не изменится. Ты же хочешь стать сильным?
Я молчал.
— Хочешь сам бегать с Викой и Ларисой? Этот аргумент был сильнее всех.
— Хочу… — бурчал я.
— Тогда потерпи.
После процедур мы возвращались во дворик нашей квартиры. Вика и Лариса встречали нас радостными криками:
— Ну что? Как ты?
— Я хорошо, — важно отвечал я, хотя внутри ещё оставалась обида от прерванной игры.
Иногда вечером мы сидели во дворе. Тётя Света выносила табуретку, соседи обсуждали цены на фрукты, кто-то чистил рыбу.
— Как процедуры? — спрашивала тётя Света.
— По плану, — отвечала мама.
— Молодец ты, Клара. Не каждая так бы… Мама только пожимала плечами.
А я в это время слушал Вику и Ларису, которые делили найденные за день сокровища — стеклышки, ракушки, гладкие камешки.
И несмотря на грязь, автобусы, усталость и мамино упрямство, это лето было наполнено светом. С этими девочками я не чувствовал себя
«больным». Я был участником игры, участником их жизни.
С семьёй тёти Светы мы сдружились тогда так крепко, что все последующие приезды в Крым останавливались только у них. Это уже был не просто временный приют отдыхающих — это стало нашим крымским домом. Домом, где нас ждали, где нас помнили, где знали наши привычки, наши слабости и наши маленькие победы.
Иногда случалось, что комната была занята другими отдыхающими. Курортный сезон есть курортный сезон — люди приезжали и уезжали непрерывным потоком. Но даже тогда тётя Света никогда не говорила:
«Приезжайте в другой раз» или «Поищите другое место». Вместо этого она улыбалась своей спокойной, усталой улыбкой и говорила:
— Ну что ж… будем размещаться по-походному.
И она отводила нас в небольшой сарайчик за кустами ,что росли по обе стороны дорожки, ведущей к её квартире. Снаружи он выглядел просто — побелённые стены, деревянная дверь, крыша из старого шифера. Но внутри всё было чисто и аккуратно. Там стояли две кровати друг против друга, как нижние полки в купе плацкартного вагона. Между ними оставался узкий проход, в который можно было пройти одному взрослому.
— Вот, — говорила тётя Света, открывая дверь. — Не дворец, конечно… но своё место.
Мама всегда отвечала одинаково:
— Света, да это лучше любого дворца. Мы же к вам приехали.
И это было правдой. Нам важны были не стены, а атмосфера. Атмосфера принятия и доверия.
Это доверие проявлялось во всём.
Однажды тётя Света с девочками собралась ехать к родным в Днепропетровск — тогда ещё советский, большой, далёкий, но такой же родной город огромной страны. Перед отъездом она подошла к маме во дворе, вытирая руки о передник.
— Клара, я на тебя квартиру оставлю, — сказала она просто, словно речь шла о чём-то само собой разумеющемся.
— Как оставишь? — удивилась мама. — А вещи?
— Да что вещи… Ты же здесь. Значит всё под присмотром.
Она протянула маме связку ключей.
— Поливай, если что. И за деревом посматривай… абрикос в этом году богатый.
Мама взяла ключи осторожно, почти торжественно.
— Спасибо тебе, Света. Не переживай.
И вот хозяева уехали. Двор словно притих. Вечерами становилось особенно тихо — не было девичьего смеха, не хлопала их дверь.
А потом начался абрикосопад.
Во дворе тёти Светы рос старый абрикос. Его ствол был толстый, с тёмной, растрескавшейся корой, а ветви широко раскидывались над двором, давая тень. В тот год он уродился особенно щедро.
Сначала падали редкие плоды. Потом больше. Потом земля под деревом стала покрываться жёлто-оранжевыми точкам.
— Мам, смотри! — кричал Валька, поднимая очередной абрикос. Мама поднимала плод, обтирала его о фартук, осматривала.
— Спелый…
Мы ели их прямо там, во дворе. Сок стекал по пальцам, липкий, сладкий. Мякоть была тёплая от солнца.
— Ещё будешь? — спрашивала мама.
— Буду.
Мы ели утром, днём, вечером.
Вскоре абрикосов стало так много, что мы уже не могли съесть всё. Они падали и падали, мягко ударяясь о землю.
Тогда мама сказала:
— Нельзя, чтобы добро пропадало.
Она принесла из кухни большой таз. Мы собирали абрикосы вместе. Валька бегал под деревом, подбирая самые крупные. Мама сидела на табуретке и перебирала их.
В кухне начиналось волшебство.
Абрикосы мылись, разрезались, освобождались от косточек. Газовая плита тихо шипела. В кастрюле закипала густая, золотая масса.
Воздух наполнялся запахом — густым, сладким, тёплым. Запахом лета. Я сидел рядом и смотрел, как мама медленно помешивает варенье.
— Мам, это будет тёти Светы?
— Конечно, — отвечала она. — Это её дерево.
— А нам можно будет? Она улыбалась.
— Нам тоже можно.
Варенье разливалось по банкам. Банки выстраивались на столе, как солдаты.
Когда тётя Света вернулась, она сначала не поняла.
— Это что? — спросила она, глядя на банки.
— Это твой абрикос, — ответила мама. — Просто в другом виде.
Тётя Света взяла одну банку, посмотрела на свет.
— Клара… да ты что…
Она не договорила. Только обняла маму.
Это было больше, чем благодарность. Это было признание своей.
Ещё одним знаком доверия было то, что тётя Света разрешала нам приходить к ней на работу — в водолечебницу.
— Приходите, когда я на смене, — говорила она. — Только ведите себя спокойно.
Водолечебница была особенным местом. Там пахло водой, паром, чистотой и чем-то медицинским.
Мы с братом , Викой и Ларисой сидели в маленькой сауне. Тёплый воздух обволакивал тело.
— Жарко? — спрашивала Вика.
— Нормально, — отвечали остальные чуть – ли не хором.
Потом мы выходили и опускались в небольшой бассейн. Вода была прохладная, бодрящая.
Тётя Света стояла рядом, в белом халате, наблюдала.
— Не брызгайтесь сильно, — говорила она, но в голосе не было строгости.
В воде я снова чувствовал свободу. Тело слушалось лучше. Движения становились легче.
Иногда тётя Света говорила маме:
— Он окрепнет. Вот увидишь. Мама кивала.
— Я знаю.
И в этих словах, в этих взглядах, в этих банках варенья, в этом сарайчике с двумя кроватями, в ключах, оставленных без страха, и в тихом разрешении сидеть в сауне и плескаться в лечебной воде — было главное.
Мы были там не постояльцами. Мы были своими.
Время, отпущенное нам на лечение, всегда проходило удивительно быстро. Казалось, только вчера мы раскладывали вещи в маленькой комнате или в том аскетичном сарайчике с двумя кроватями напротив друг друга, а уже подходил к концу последний курс ЛФК, завершались сеансы грязелечения, стихали ежедневные массажи.
Последние дни в Евпатории всегда были особенными. Воздух становился каким-то более прозрачным, звуки — острее, а разговоры — тише. Мы продолжали ходить к морю, но уже с ощущением, что считаем шаги до расставания.
— Уже скоро уезжаете? — спрашивала тётя Света, будто надеясь услышать «нет».
— Послезавтра, — отвечала мама.
Вика сразу замолкала. Лариса делала вид, что это пустяк, но в её голосе появлялась непривычная серьёзность.
Последний вечер во дворе всегда собирал всех. Кто-то приносил чай,
кто-то печенье, кто-то садился просто рядом. Мы сидели на табуретках, на ступеньках, на перевёрнутых ящиках. Старый абрикос шелестел листьями над головой.
— Ты в следующем году приедешь? — спрашивала Лариса, глядя на меня пристально.
— Приеду, — отвечал я, и в этом «приеду» было больше, чем просто обещание. Это была клятва.
Прощание всегда было тяжёлым. Мы обнимались. Тётя Света вздыхала по-своему, по-женски, тихо.
— Будь здоров , — говорила она. — Ты сильный.
Когда самолет уносил нас обратно, я смотрел в иллюминатор и чувствовал странную пустоту. Как будто часть меня действительно осталась там — во дворике с двумя ступеньками, в тёплых волнах, в запахе абрикосового варенья, в голосах Вики и Ларисы.
Но одновременно я увозил с собой нечто важное — ощущение, что меня ждут. Что есть место, где в меня верят.
Прошли годы. Пришли девяностые. Страна, в которой мы росли, словно треснула по швам. Начались междуусобицы, приватизация, жестокий капитализм. Люди озлоблялись, теряли работу, теряли ориентиры. Мир, казавшийся прочным, рассыпался.
В те годы многое рухнуло — привычные правила, уверенность в завтрашнем дне, иллюзия стабильности. Но не рухнуло всё.
Иногда, когда становилось особенно тяжело, я доставал из глубины души те светлые воспоминания. Двор тёти Светы. Ключи, оставленные маме.
Банки с абрикосовым вареньем. Тёплую воду лечебного бассейна. Голос Вики: «Ты быстро возвращайся». Серьёзный взгляд Ларисы.
И то, как Лариса тянула меня в самую гущу жизни.
— Пойдём в кино! — говорила она однажды. — Все идут.
— На что?
— На ужастик!
Это был фильм Вожди Атлантиды — тогдашний «ужас» советского детства. Я сидел в зале, затаив дыхание. Вокруг — шёпот, скрип кресел, напряжённые вздохи. И рядом — мама брат Валька , Вика и Лариса, которая периодически толкала меня в бок:
— Не бойся!
Я не столько боялся фильма, сколько боялся отстать от жизни. И она не давала мне отставать.
А потом был концерт — тогда только набиравшего популярность Валерия Леонтьева. Я помню свет прожекторов, шум зала, музыку, которая казалась необычной, дерзкой. Лариса сияла.
— Смотри, как он двигается! — шептала она.
И я смотрел. И чувствовал себя не наблюдателем со стороны, а участником происходящего.
Они — Вика, Лариса, тётя Света — не жалели меня. Они просто принимали. Вели за собой. Включали в жизнь, не оставляя на обочине.
Когда в девяностые всё стало зыбким, когда вокруг рушились судьбы, когда многие теряли веру в людей, я опирался именно на это.
Я знал: в мире есть такие дворы. Есть такие женщины, которые оставляют тебе ключи от квартиры. Есть такие девочки, которые берут за руку и ведут в кино. Есть такие матери, которые, несмотря на чужие слова, выполняют предписания врачей и верят в своего сына.
Эти воспоминания стали для меня внутренним якорем.
Когда почти всё рухнуло, я не рухнул.
Потому что во мне жило лето Евпатории, абрикосовый двор, тёплое море и люди, которые когда-то искренне верили в моё выздоровление — и тем самым научили меня верить в людей.
Спустя несколько лет я пошёл. Не сразу, не легко, не так, как идут другие дети — не замечая самого факта шага. Каждый мой шаг был событием.
Сначала — опираясь, потом — осторожно, потом — всё увереннее. И однажды движение стало естественным.
А потом ушла мама.
И началась по-настоящему самостоятельная жизнь.
И вот тогда оказалось, что всё прожитое — не случайные эпизоды детства, а фундамент. Ничего не пропало зря. Ни страхи, ни падения, ни Крым, ни коляска, ни диафильмы в тёмной ванной, ни огромный линкор на коробке от хоккея.
В трудные моменты мне вспоминались моряки при Цусимском сражение. Они знали, что силы неравны. Знали, что шансов мало. Но не дрогнули. И я понимал: стойкость — это не отсутствие страха. Это решение не
отступать.
Когда в детстве я не испугался своей «бабы-яги» — я сделал первый внутренний шаг. Когда поджёг вату из любопытства и получил урок — я научился экспериментировать и отвечать за последствия. Когда придумал линкор на обратной стороне хоккейной коробки — я понял, что если нет подходящей поверхности, её можно найти. Нужно просто мыслить шире.
Позже, уже во взрослой жизни, всё это пригодилось.
Страх — преодолевать. Ограничения — обходить. Нехватку ресурсов — компенсировать фантазией. Боль — превращать в опыт.
Но самое главное, что я вынёс из детства — это вера в людей.
Вера, которую в меня вложила мама. Вера дедушек и бабушек. Поддержка тётей и дядей Фарида. Дружба Артёма и Коли. Принятие тёти Светы, Вики и Ларисы. Постоянное движение вперёд рядом с братом Валькой.
Меня не ждали — в меня верили. И именно это спасает.
Я обращаюсь к родителям особенных детей.
Если судьба послала вам испытание — это не приговор. Это путь. Трудный, длинный, изматывающий. Иногда вы будете уставать так, что не останется сил ни на что. Иногда будут «доброжелатели», которые скажут: «Не мучайте ребёнка». Иногда будет казаться, что прогресса нет.
Но если вы будете верить — ребёнок это почувствует.
Не просто надеяться, а именно верить. Спокойно, упрямо, без истерик, без отчаяния.
Вера — это не магия. Это ежедневные действия. ЛФК, массажи, поездки, разговоры, терпение, режим. Это когда мама, несмотря на слёзы и капризы, всё равно ведёт на процедуру. Это когда семья не прячет ребёнка, а включает его в жизнь.
И ещё одно — крайне важное.
Сделайте так, чтобы у вашего ребёнка было за кем тянуться.
Родной брат. Сестра. Приёмный брат. Приёмная сестра. Двоюродные братья и сестры. Друзья.
Ребёнок тянется не к абстрактной норме — он тянется к живому примеру. Он хочет догнать. Достать. Быть рядом. Быть на равных.
Как я тянулся за Валькой.
Он не давал мне застыть. Он не позволял превратиться в «того, кого берегут». Он играл, спорил, втягивал, иногда злил — но всегда был впереди, и мне хотелось идти за ним.
Особенному ребёнку нужна не стерильная тишина вокруг. Ему нужна жизнь. Шум, смех, конкуренция, мечты.
Нужны люди, которые не смотрят с жалостью, а говорят:
— Давай. Ты сможешь.
Поверьте в своего ребёнка так, как когда-то верили в меня.
И верьте в себя.
Потому что ребёнок учится у вас не только ходить — он учится верить.
Если вы выдержите — выдержит и он. Если вы не отступите — не отступит и он.
И однажды, спустя годы, он скажет вам спасибо. Даже если вы этого не услышите. Даже если вас уже не будет рядом.
Он пойдёт.
И будет жить.