Глава 2. Утро.
Я проснулся от маленьких нежных хлопочков ладошками по своему волосатому животу и груди. Я лежал и наслаждался этими хлопками с закрытыми глазами, затаился и ждал, ждал вот этого…
— Папа… папа, пап, паааа-пааа.
Я открыл глаза и улыбнулся, хотя, возможно, я уже улыбался — уже несколько минут лежал и расплывался в улыбке, а может, только немного улыбнулся, краешком рта, — но этого было вполне достаточно, чтобы моя очаровашка дочка улыбалась во все свои двенадцать или тринадцать зубов. Я не считал: после первых шести уже не считаешь. А у моей дочурки сразу, практически сразу, выросло четыре, и потом ещё два, а потом ещё, потом пару задних — но ты их уже не считаешь.
Она сидела на кровати, улыбалась в двенадцать или тринадцать зубов и почти срывалась на смех. О, какой у неё смех — это заразительный, переливчатый перебор нот Шопена, только в сотни раз круче. Смех, от которого всё тело покрывается маленькими мурашками; волосы на руках поднимаются, пытаясь впитать теплоту этого смеха, поиграться с ним влево, потом немножко вправо, а потом просто вытягиваются в струну и зависают, пытаясь ухватить последние аккорды.
— Как дела? — спросил я.
— Хо-ло-сё, — ответила Лиза. — Папа, встаяй, встаа-яй! — прокричала она и снова похлопала меня по животу.
Я встал — точнее, сначала сел на кровати, — обхватил её лицо своими руками и немного сплющил щёки. Дочка снова закатилась смехом. Я посмотрел на её лицо, чуть повернул вправо и присмотрелся к небольшому комариному укусу на лбу. Кожа там чуть покраснела, но припухлость была совсем небольшая — не то что месяц назад, когда каждый укус превращался в распухший бугорок, и вокруг ещё оставалось пятно красноты. Привыкла уже к местным комарам. Потом я посмотрел на её нос, на всё ещё приоткрытый рот, завершающий очередную смешинку. Немного погодя я посмотрел в её глаза — я обожаю так делать. Её глаза — это что-то невероятное; такие глаза не сможет передать ни один художник. Ни Леонардо со своей Мона Лизой, ни Рембрандт никогда бы не написали ничего подобного, даже близко — нет. Глаза моей дочки — это тысячи голубо-зелёных кристаллов, каждый из которых затаил в себе лучик солнечного света; только не нашего солнца, а какого-то другого, неземного. Такого солнца, которое, когда садится, расплавляет в себе и море, и снежные горы, леса и поля, и заливает всё вокруг мягким розовым цветом.
Это было прекрасное утро. Честно говоря, это было очередное прекрасное утро, так как в последние недели тут я не помню — не могу припомнить — плохого утра или даже такого себе утра, «на троечку»… Маленькие радости, которые я стал всё больше замечать.
Дочка вырвалась из моих ладошек и начала активно слезать с кровати, как будто что-то почувствовала.
— Лиза, Лиза, ты куда убежала? — с кухни сказала жена.
Дочка, бросив на меня свой азартный взгляд, побежала на кухню.
Теперь и я встал следом и пошёл на кухню. Жена встала раньше и уже приготовила завтрак. Последнее время она всегда вставала раньше. Как всё поменялось! Чуть больше пары лет назад, до рождения Лизы — да даже и после рождения, всё время, пока наша малютка была очаровательным комочком, и даже немного потом, когда Лизочка уже ползала по своему вольеру (я почему-то всегда называл наш огромный манеж «вольером»), — вот тогда Маша всегда вставала позже меня, как, в принципе, и дочь. Сейчас у меня появилась привилегия позднего пробуждения. Да, наш запланированный, но случайно продлённый отпуск получается как никогда прекрасным.
Я подошёл к столу, приветственно помахал жене и ухватил кусочек сырника с тарелки, последовательно нацепив на вилку ломтик жёлтого манго. Манго придавало сырникам какой-то экзотический подтекст. Я чувствовал не только вкус сочного, уже немного поплывшего манго, сок которого настолько набрал в себя сладость, что начал разрушать саму структуру фрукта, но и какую-то странную несовместимость сырников и в меру переспевшего манго. Как часто в мире едят сырники именно вот так? Мне кажется, нет ни одного ресторана, который подаёт сырники в таком сочетании, хотя это невероятно вкусно.
Рядом со мной, держа надкусанный сырник в правой руке, пританцовывала дочка, постукивая ножкой по паркетному полу. Где-то с балкона тянуло детской музыкой: там играл свою очередную мелодию заяц, которого Лиза получила на день рождения на прошлой неделе. Заяц дочке очень нравился: она то и дело включала его — то слушала сказки, то музыку, то просто гладила его и носила везде с собой. Иногда было практически невозможно забрать у неё этого зайца: она носила его на пляж, иногда брала с собой в кафе. Хотя стоило убрать его из виду — и пока Лиза не начнёт свой рейд по шкафам этой квартирки и случайно его не увидит — она о нём не вспоминала.
Я доел сырник, съел пару мини-ананасов и половинку маракуйи, отправился чистить зубы. Я старался особо не завтракать, но зубы — чистить сразу после завтрака… Какие-то британские учёные, кем и кто бы они ни были, опять доказали, что лучше чистить зубы после завтрака, а не перед ним. Это улучшает что-то там на много процентов, эмаль становится лучше и ещё что-то… Из этого исследования я не помнил уже ничего и, скорее всего, не смог бы никому толково объяснить, что и почему, но выводов этого важного эксперимента я придерживался беспрекословно.
Чуть позже зазвонил телефон. Мама пожелала мне доброго утра и поинтересовалась, придём ли мы на завтрак, так как папа уже собрался варить манную кашу. Это ненавистное мне в детстве блюдо — такое же противное, как молочная пенка или жидкий желток, — вдруг стало таким желанным в мои почти сорок лет.
— Нет, мам, спасибо, мы уже позавтракали, у нас сырники. Осталось ещё четыре-пять штучек — занести вам? Или заходите к нам?
— Лучше занеси. Папа уже начал варить, а от пары сырников не откажемся.
После долгих лет жизни в разных странах я испытывал такую внутреннюю теплоту и даже благоговение от того, что мы живём так рядом… Общаемся каждый день — то завтракаем, то обедаем вместе, дегустируем новые рестораны на ужин или наслаждаемся уже полюбившимися. Мы гуляем по пляжу вечерами, болтаем о всяких глупостях, сидя на шезлонгах днём, награждаем друг друга улыбками и искренним смехом. Я и не представлял, что настолько скучал вдали от них…
Я собрал сырники в контейнер, положил туда несколько долек сочного жёлтого манго и уже собирался выходить, как Лиза притащила с балкона сдутого крокодила.
— Па-а-п, надуй, пожалуйста.
— Вот, отличная идея: надуй — и идите вместе поплавайте, — подхватила жена. — А сырники родителям я сама отнесу и заодно выпью чашечку кофе.
— Да… я… ну-у… ладно, — пробурчал я. — Хорошо.
Я не знал, что ответить. В мой утренний план это не входило, но и плана у меня как такового не было. Обычно Маша и Лиза убегали на пляж сразу после завтрака, а я присоединялся позже — после чтения свежих новостей, кофе с родителями, — и это уже как-то вошло в привычку.
Я надул крокодила, и мы пошли к бассейну. Лиза убежала вперёд, пока я волочил за собой надувную рептилию. Сегодня было не очень людно — даже пара свободных шезлонгов под зонтиком прямо у главного бассейна. Лиза уже сидела вместе с Улей на газоне и что-то рассматривала. Я огляделся: знакомых особо не было — может, на пляже… Кивнул канадцу с лежака напротив и, дождавшись улыбки в ответ, сел на шезлонг, пристроив крокодила рядом.
Солнце уже поднялось достаточно высоко, но ещё не обжигало. Утренняя прохлада ещё немного держалась в тени. Лёгкий ветерок шевелил листья пальм, и от их движений на плитке и воде плясали длинные, рваные тени. Пахло морем: солью, тёплой влагой и чуть заметной горечью водорослей.
От кустов с алыми цветами доносился смех — дети что-то строили прямо у кромки бассейна. Их голоса сливались с шумом прибоя, который здесь, в ста метрах, был слышен постоянно, как дыхание огромного живого существа. Иногда оно стихало, чтобы через мгновение снова втянуть, а потом выдохнуть. Это был местный ритм, в котором всё вокруг существовало.
Лиза и Уля нашли жука, медленно ползущего по траве, и теперь следили за ним с таким вниманием, будто он был посланцем с другой планеты. Солнце золотило, а ветер ласкал их волосы, и казалось, что весь мир сузился до этих маленьких рук, прижимающих колени к подбородку.
С другой стороны бассейна на лежаках лениво лежали голландцы. Мужчина в широкополой шляпе что-то читал или смотрел на планшете. Рядом его жена тихо листала журнал, иногда поднимая глаза на водную гладь. Чуть дальше семья с тремя детьми раскладывала полотенца прямо на траве: дети уже прыгали через друг друга, а мать кричала им что-то наполовину по-немецки, наполовину по-английски. В это время нас окружали в основном иностранные туристы, которые сворачивались и уходили в прохладу своих кондо где-то к одиннадцати. Примерно в то же самое время на пляж выходили россияне — что, конечно, было менее правильно, но очень привычно.
Воздух был наполнен медлительной радостью утра. Казалось, что даже время идёт мягче, чем обычно. Не нужно было спешить, хватать, планировать — всё было уже здесь: солнце, тень, крики детей, запах манго и кофе.
Из-за пальм вышел пожилой таец с корзиной — он собирал упавшие листья. Он увидел кого-то из работников за домом и стал с ним разговаривать, а потом неспешно пошёл в его сторону. Тайцев, обслуживающих кондоминиум, всегда было много вокруг, но при этом они были совсем незаметны. А при встрече широко улыбались и приветствовали либо кивком, либо коротким поклоном.
Лиза подбежала ко мне:
— Папа, одень мне «навукавники».
— А как же крокодил? — спросил я.
— Не-а, потом. Навукавники! Мы пойдём кататься под «гврибок».
— Но только там, под грибком. В большой бассейн без меня — ни ногой, — читал я наставления, поддувая нарукавники Лизе.
Я откинулся на шезлонг и прикрыл глаза. Сквозь ресницы всё было размытым, в золотых точках света. Мир становился почти нереальным, как сон, в котором нет ни вчера, ни завтра. Только это утро у моря, запах соли и какой-то очень правильный покой — не как тишина, а как этот расслабленный, наполовину ленивый, но радостный шум жизни вокруг.
Подошла Маша и аккуратно положила полотенце на соседний шезлонг.
— Что-то ты долго… Родители не придут?
— Да, мама твоя сейчас будет, а папа решил вздремнуть.
— На него это очень похоже. Сон после завтрака — самое то. Лучше может быть только послеобеденный.
— Мы разговаривали с Кирой: она позвонила родителям, и мы все вместе поболтали.
— Класс. Когда они прилетают? Уже взяли билеты?
— Да у них, видимо, в этом году не получится — по крайней мере в ближайшие месяцы точно. Что-то там на работе у неё, да и у Марата командировка срочная в Штаты.
— Ух, это жаль, как-то грустно даже. Я думал, это уже вот-вот… как свершившийся факт. Мы каждый год вроде вместе тут все, и квартиру уже сняли для них…
— Да, она как раз говорила, что, может, кому-то её передать получится? Или все уже всё забронировали?
— Не знаю. Мне кажется, у всех всё давно заказано. Только если кто-то спонтанно решит.
— Может, у них позже получится — в феврале?
— Ты лучше сам ей позвони и поговори. Там племяшки твои прибежали — сразу шум, смех, давай телефон друг у друга отнимать, — мы так и не договорили нормально. Но, как я поняла, у них совсем не получается этой зимой.
Меня колыхнуло лёгким ветерком… С востока пришла грусть. Первый год за много лет будем встречать тут без сестры — и получается будто чего-то важного не хватает, что ли…