Здесь такая история, что нужно заварить чашечку чая и по телевизору, для фона, что бы шла какая-то передача про поэзию Серебряного века . Мелькают хрестоматийные портреты: строгий профиль, взгляд исподлобья, монументальная челюсть. «Владимир Маяковский, глашатай революции»,, вещает закадровый голос с привычной торжественностью. И тут ты такой поворачиваешься и спрашиваешь: «Слушай, а вот этот бронзовый гигант, который всех учил жить и «бросить Пушкина с парохода современности», он вообще человеком-то был? Или так, роботом агитационным?»
Вот об этом и поговорим. Потому что реальный Маяковский имеет мало общего с бетонной статуей с площади, названной его именем. Это, пожалуй, самый неудобный и противоречивый персонаж русской литературы XX века, и сегодня я расскажу, почему его «лесенка» гремела не только ради денег, чего он боялся больше смерти и зачем надел ту самую желтую кофту.
Страх длиною в жизнь: булавка, изменившая всё.
Ты, наверное, слышал расхожую фразу «родом из детства». Так вот, вся жизнь Маяковского — это бегство от одного-единственного эпизода, случившегося, когда ему было 12 лет. Его отец, лесничий Владимир Константинович, сшивал бумаги, уколол палец обычной иголкой — и всё. Заражение крови, мучительная смерть за несколько дней. Семья осталась без кормильца, а юный Володя — с психологической травмой, которая превратила его в самого знаменитого ипохондрика русской литературы .
Представь себе картину: огромный, под два метра ростом, детинец с зычным басом, который на эстраде кроет буржуазию последними словами и грозит «вырвать у истории голову». А дома этот же человек панически боится дотронуться до дверной ручки или поручня в трамвае. Он таскал с собой личное мыло (это в начале-то XX века, когда о правилах гигиены знали не точно), брызгался одеколоном как из огнемета, а в поездки брал складную резиновую ванну, чтобы не мыться в общей .
Современники вспоминали, что любая царапина приводила Владимира Владимировича в состояние, близкое к обмороку. Йод, зеленка, спирт — всё шло в ход в промышленных масштабах. Его подруга Эльза Триоле жаловалась, что однажды он заставил её мазать руки йодом только потому, что у неё в руках полиняла красная веревка от пакета. «А вдруг это заражение?» — с искренним ужасом вопрошал поэт-футурист .
Знаешь, глядя на эту его манию чистоты, я всё время думаю: а не была ли вся его агрессивная, «площадная» поэзия попыткой отмыться не только от физической грязи, но и от грязи мещанского быта, который его душил? Он как будто пытался продезинфицировать саму реальность словом.
Желтая кофта застенчивого хулигана.
Кстати, о «площадном» образе. Та самая знаменитая желтая кофта, ставшая символом русского футуризма. В учебниках пишут — «эпатаж, вызов общественному вкусу». А если копнуть глубже? Говорят, на самом деле она была не желтой, а, скорее, оранжевой или даже в черную полоску — ткань поэт выбирал лично, самую кричащую, чтобы раздражать добропорядочную публику .
Но вот какой парадокс. Борис Пастернак, хорошо знавший Маяковского, утверждал: «Пружиной его беззастенчивости была дикая застенчивость» . Ты можешь себе это представить? Человек, который со сцены крыл матом (на протяжении дозволенного) сытых буржуа, в обычной жизни терялся, краснел и смущался, если на него обращали внимание не как на «агитатора, горлана-главаря», а просто как на Володю.
Эта кофта, гулкий бас, вечная папироса в углу рта — это всё были доспехи. Или, если хочешь, защитный скафандр, в котором тонкий, ранимый лирик пытался выжить в «адище города». Как писал о нем Корней Чуковский, это был Гулливер, рядом с которым даже самые спесивые не могли смотреть свысока, но при этом он ухаживал за дочерью какого-то старичка и просил передать папаше, что он, вообще-то, «великий поэт» .
Лесенка: хитрый план или ритм сердца?
Ну и вишенка на торте — та самая «лесенка», без которой Маяковского сейчас не опознает даже троечник. Знаешь самую народную версию? Что он дробил строчки лишь ради денег, потому что в советских газетах платили построчно, а не за знаки. Красивая байка, правда? Живая, пахнущая типографской краской и житейской хитрецой.
Действительно, сохранилась запись разговора в Одессе в 1924 году, когда какой-то наглый студент с балкона крикнул: «Правда, что вам за строчку рубль платят? Поэтому и ломаете?». Маяковский, не растерявшись, парировал: «Вижу, вас кое-чему в институте научили: вы уже знаете, что три больше одного». Зал грохнул от хохота .
Но сводить всё к коммерции — видный не уважать вулкан, который кипел внутри этого человека. Сам Владимир Владимирович объяснял это в статье «Как делать стихи?» очень просто: знаков препинания не хватает. Точка, запятая, тире — этого мало, чтобы передать тот темп, тот ритмический гул, который он слышал в голове. Ему нужно было физически «нарезать» строку, чтобы читатель запнулся, выдохнул или ускорился там, где надо .
Марина Цветаева, которая сама виртуозно работала с ритмом, говорила: «Ритмика Маяковского, физическое сердцебиение, удары сердца— застоявшегося коня или связанного человека». В этом весь секрет. Его «лесенка» — это не схема наживы, это кардиограмма его неспокойной, больной, но невероятно живой души .
Ведь заметь: громыхал он про «Левый марш» и «Советскую власть», а самые пронзительные строки всё равно о любви, и там, в «Лиличке», эти ступеньки не чеканят шаг, а будто захлебываются слезами:
Дай
в последнем крике выреветь
горечь обиженных жалоб.
Разве за такое «рубль платят»? За такое жизнью платят.
Революция духа или конвейер РОСТА?
Его принято считать «певцом революции». И это правда. Но и тут дьявол кроется в деталях. После 1917 года он действительно впрягся в работу как проклятый. «Окна РОСТА» — помнишь эти плакаты? Маяковский сидел в нетопленой мастерской, дышал краской и вручную рисовал сотни агиток, сопровождая их хлесткими подписями. Он гнал брак, он работал на износ, он искренне верил, что искусство должно мыть полы и выметать «старьё» .
Но даже тут он оставался новатором. По сути, «Окна РОСТА» — это же первый советский комикс или примитивная, но очень действенная социальная реклама. Люди тогда не особо грамотные были, а тут картинка и два слова: «Враг у ворот! Бей буржуя!». Это работало.
При этом, знаешь, что любопытно? В середине 1920-х, когда быт начал потихоньку налаживаться, а революционный пыл сменяться номенклатурной скукой, Маяковский начал задыхаться. Его сатирические пьесы «Клоп» и «Баня» (а это, на минуточку, уже критика советского мещанства и бюрократии) принимали в штыки. «Слишком остро, товарищ Маяковский, вы там полегче», — шипели те, кого он ещё вчера воспевал .
Он хотел быть голосом улицы, а улица вдруг заткнула уши или, того хуже, начала слушать «правильных» поэтов с правильным, не рваным ритмом.
Итог: человек, который не вмещался в строку.
Так о чём мы с тобой говорили, пока не остыл чай? О том, что Маяковский — это классический случай, когда миф заслоняет человека. Нам в школе внушили: был такой железный наркомпоэт, который славил партию и писал лозунги. А был Владимир Владимирович: мнительный, чистоплотный до смешного, до дрожи в коленях влюбленный в Лилю Брик (которая, честно говоря, вертела им как хотела, заставляя стоять в очередях за тряпками) . Человек, у которого страшно болели испорченные в нищей юности зубы, и он сравнивал подбор рифмы с примеркой зубной коронки: «мучительно, до слёз, но если села — счастье» .
Он боялся микробов, но не боялся лезть в самое пекло литературных драк. Он кричал «Долой Пушкина!», а на самом деле знал всего «Онегина» наизусть и писал в «Юбилейном»:
Я люблю вас,
но живого,
а не мумию.
Вот таким он и был. Живым. Слишком громким для тихой гостиной и слишком ранимым для той грубой эпохи, которую сам же и помогал строить. Он не вмещался ни в какие рамки — ни в стихотворную строку (отсюда и лесенка), ни в рамки приличий. Его трагедия, наверное, в том, что он устал тащить на себе эту броню из желтой кофты, зычного голоса и агиток. И в один совсем не солнечный апрельский день 1930 года просто снял её.
Понравилась статья? Подпишись и поставь лайк пожалуйста. Это важно для развития канала!