Продолжение...
Витя бежал со всех ног в магазин. Его послали за водкой, так как всё, что было припасено на свадьбу, заканчивалось. Магазин закрывался через десять минут, и он очень торопился. Мать разрешила взять петушки себе и ребятам из их барака.
Белый магазин был виден издалека. На фоне бревенчатых бараков он, как яркое пятно среди серости и грязи, был для Вити воплощением праздника. Он с разбегу ворвался внутрь, и продавщица, тётя Нюра, стоявшая за прилавком и заполнявшая журнал, взвизгнула:
— Это ты чего так врываешься-то, — напугал аж…
— Тётя Нюра, нужна бутылка ржаной, — скороговоркой доложил Витя запыхавшимся голосом.
— Это тебе что ли? — усмехнулась тётка, продолжая что-то записывать в толстом журнале.
— Нет, — воскликнул Витя и добавил уже серьезно, — у меня мамка замуж выходит.
— А, это у вас там, значит, гулянка сегодня? — спросила тётка, продолжая своё занятие.
— Да, и ещё петушков шесть штук, — добавил Витя и потянулся к стоявшей на прилавке большой коробке с леденцами.
За продавщицей на витрине ничего не было, кроме установленных друг на дружку пирамидой спичечных коробков. В углу магазина, напротив прилавка, стояла круглая печь-голландка, выкрашенная, как и прилавок и витрины, в синий цвет. Витя уже привык, что в магазине никогда ничего не было, кроме спичек и петушков, и водки, которую почему-то всегда хранили под прилавком.
Тётя Нюра наклонилась и достала из-под прилавка бутылку водки и поставила на стол. Витя залез в коробку и достал горсть петушков и хотел было распихать в карманы фуфайки, но продавщица его остановила.
— Погодь, мне ещё записать нужно, — прикрикнула она на Витю, — ишь, какой шустрый!
Она перелистнула страницу и стала записывать.
— На кого писать-то, на мать или теперь на нового папку твоего?
— Он мне не папка, — ответил насупившись Витька, — мой папка на фронте погиб.
Тётка ничего не ответила, но с усмешкой посмотрела на Витю. Закончив записывать, она отсчитала шесть петушков, и Витя начал рассовывать их по карманам.
— Это, тёть Нюр, — вдруг вспомнил Витя ещё что-то, — дядя Лёша просил ещё пару коробков спичек.
— Иди давай, — звонко взвизгнула тётка, и Витя тут же развернулся и пошёл к выходу, — ишь чего удумал, смотри бутылку не разбей. Спички ему…
Витя знал, что со спичками не получится, но "попытка — не пытка". Он развернул один петушок, фантик кинул в грязь и, засунув леденец в рот, бросился бежать домой.
Подбегая к бараку, он уже издалека услышал пьяный хор голосов. Пели "Ой цветёт калина".
Витя вбежал в барак. Все сидели на лавках за длинным деревянным столом и, одновременно покачиваясь, хором пели песню. Раздавались звонкие женские голоса, и среди них пробивались хриплые грубые голоса мужиков. Витя протиснулся и поставил бутылку на стол, на котором стояли жестяные кружки, лежали куски черного хлеба и пара луковиц.
Мать с Поликарпом Семеновичем сидели во главе стола. Мать в белой блузке и с платком на шее, рядом раскрасневшийся от выпитого новоиспеченный муж в белой косоворотке и кепке набекрень, из-под которой торчал чуб. Они вместе со всеми покачивались и тянули песню. Мать погладила проходившего мимо Витю, хотела притянуть его к себе, но он вырвался и пошел в противоположный угол барака, где играли дети. Он раздал всем леденцы, скинул фуфайку, поправил пионерский галстук и сел на кровать.
Наконец песня смолкла, и раздался голос бригадира участка с завода Германа Михайловича. Он поднялся со своего места и, держа перед собой кружку, развернувшись к молодоженам, начал говорить:
— Ну, я что хочу сказать. Война оставила шрамы на теле родины, подкосила сыновей. Домой не вернулись отцы, дети, мужья. Но наша партия, во главе с товарищем Сталиным, — он в этот момент свободной ладонью с небольшим поклоном показал на портрет, висевший над входом, — дала нам, трудовому народу, зарок — заводить семьи и рожать детей. Ведь страна и партия дали нам всё для счастливого будущего: крышу над головой, возможность трудиться, мирное небо, и мы должны вернуть долг Родине во что бы то ни стало. А это значит, наша задача — дать стране новое поколение рабочих и крестьян, которые будут после нас так же работать на благо страны, партии и всего трудового народа. Тебе, Анфиса, выпал ещё один шанс, так сказать. Ты баба ещё молодая, один сын у тебя уже есть, и ещё будут дети, я уверен. А тебе, Никанор, значит, не подкачать и принять, так сказать, эстафету.
Он поднял кружку и громко выкрикнул:
— Как говорится — горько, товарищи!
Все вразнобой закричали "горько, горько", и Витя отвернулся, чтобы не смотреть, как мать целуется с учителем географии. Он считал, что мать совершает предательство по отношению к его отцу, выходя замуж за другого, но он уже начал привыкать к тому, что взрослые мало что понимают в жизни.
Он смотрел, как Борька сделал из материнской шали плащ и бегал по бараку, размахивая деревянной палкой, как саблей, и Лиза бегала за ним с винтовкой наперевес. Они играли в Чапаева — любимую игру детства Вити. Ему тоже хотелось вскочить и радостно бегать с ними, но он понимал, что теперь он уже взрослый для этих игр. Он только сейчас начал осознавать, что быть взрослым — это тяжелый труд.
Снова затянули хором песню, на этот раз: "Вот кто-то с горочки спустился". Витя смотрел на покачивающихся в такт песне людей на лавке и думал о том, что никогда не женится, ведь это так глупо, в этом нет ничего героического. Он боялся, что не будет войны, и он не сможет геройски погибнуть от вражеской пули, как Чапаев или как Павлик Морозов.
Когда песня закончилась, вдруг кто-то вскочил с места и стал петь гимн Советского Союза. Все сразу поднялись и, вытянувшись по струнке, начали хором подпевать. После исполнения гимна снова все уселись и стали поздравлять молодоженов, и постепенно расходиться.
Последним ушёл Шнурков. Он бросился помогать убирать со стола, в итоге упал, споткнувшись о скамейку, и Степаныч вывел его покурить и отправил домой.
— Иди домой, Шнурков, — услышал он голос дяди Лёши, — завтра на завод не проспи.
Продолжение следует...
Фантастическая повесть Гул-lag. Автор Андрей Бодхи. Полная версия доступна по ссылке.