Вы тренируете вашу наблюдательность, Эккерт? Может быть, вы хотите служить у нас?
«Подвиг разведчика»
Об этом забывать нельзя. С одной стороны – предупреждение кому следует – от домохозяйки до ответработника. С другой – название картины особо ценной.
«Безондерс вертфолль» – такой пометкой снабжали кинопродукцию в Германии тридцатых-сороковых годов. Порой далеко не бездарную. Восемнадцать фильмов, созданных в тот период, показывали у нас после идейного и военного поражения режима, при котором они были созданы. «Трансвааль в огне» стоило бы показать и сейчас.
«Об этом забывать нельзя» – крепкий политический триллер булганинской эпохи, которую я считаю золотым веком советского кинематографа. Действие картины происходит в послевоенном Львове, кишащем перевербованной Западом агентурой Ватикана и абвера.
Вот как выглядит один из таких оборотней – доцент Ярчук.
Хитрого двурушника Ярчука играет старейший советский актер Николай Плотников, сделавший лысый череп своей визитной карточкой до Юла Бриннера и Телли Саваласа.
В книгах, музыке и кино каждый запоминает свое «незабываемое».
Со временем оно тускнеет, перестает ужасать или смешить, одним словом – выдыхается, чтобы в нужный момент оглушить, полыхнуть и ослепить с новой силой.
Иногда это нечто понятное и знакомое всем представителям твоего поколения. А иногда – глубоко личное – то, чем трудно поделиться, не представ перед собеседником тихо помешанным.
«Особая ценность» едва заметна и трудно уловима. Она умеет маскироваться под безобидную бессмыслицу, подобно туману, который, обладая разумом, окутывает районы, где происходит что-то непостижимо ужасное настолько, что об этом не сплетничают даже сотрудники угрозыска.
Узнать об этом можно в дурацком объявлении на столбе с проводами, оборванными еще в начале века, или сосчитав ошибки в граффити на стене стадиона.
В апреле 1980 провалилась операция с почти чеховским названием «Орлиный Коготь». Американцев подвела погода. Джимми Картер послал десант на спасение американских дипломатов, но спасателей погубила песчаная буря. Эпическому фиаско агентов большого шайтана посвятил песню иранский певец с характерной фамилией Замани.
В отличие от нынешнего, Картер не был воинственным лидером, дружил со звездами южного рока, приглашал выступать в Белом Доме земляков из глубинной Джорджии: Allman Brothers Band, Atlanta Rhythm Section… пока не заработал прозвище «самый рок-н-рольный президент», несмотря на существенную разницу в возрасте с большинством музыкантов. Полвека назад, продавая пласт Marshall Tucker Band, виниловые жучки не забывали подчеркнуть, что это любимая группа президента Картера.
«Запомню». – вымолвил я одному из них тоном Мити Карамазова.
Отойдя от политики, Джимми бывал желанным гостем на похоронах рокеров. В девяносто с лишним лет, уже проклинаемый сионистами, для которых в свое время, как в песне, «сделал немало», крутил «Простого человека» незабвенных Lynyrd Skynyrd, считая музыку лучшим доказательством того, что у людей есть что-то общее.
«Особая ценность» не имеет цельной формы. Дольше всего она сохраняется в пустяках. И здесь не стоит повторять избитую поговорку про «дьявола в деталях».
Ржавый омар в жестянке заимствован Буниным у Чехова, но на этой мелочи держатся два мощнейших рассказа двух русских гениев всемирной литературы.
Завороженный «кислым омаром в ржавой жестянке» у Бунина, читатель припоминает, что такой же попадался ему у Чехова, только не может припомнить название рассказа. Но и забыть он не может эти «коробки со шпротами» в доме, где пахнет копченой колбасой и прокисшими омарами, а около столов, постукивая каблучками и точа нож о нож, ходит старик.
Так же ведет себя вечно голодный упырь – доктор Фройдштейн, обитающий в подвале «Дома на краю кладбища» на фоне чудовищных объедков.
Тому, кто подмечает такие вещи, не живется веселей и богаче, зато ужасы реального мира воспринимаются им более спокойно.
Обитателю «дома на краю кладбища» Доктору Якову Фройдштейну 150 – на тридцать лет больше, чем принято желать именинникам.
– Доктора! – подхватил Аким, глядя на угли и особенно едко выговаривая это слово: дохтогга!.. – Доктора, брат, свой карман блюдут. Я б ему, доктору-то энтому, кишки за его дела выпустил!
Одного из таких докторов, особо ненавистных картавому Акиму из неисчерпаемой бунинской «Деревни», сыграл как правило положительный Грегори Пек.
Йозеф Менгеле, показанный им в «Мальчиках из Бразилии» помимо злодеев из индийского кино, временами напоминает еще одну историческую личность «по ту сторону добра и зла». По крайней мере такую, какой её изобразил многоликий Евгений Лебедев в развернутом ремейке «Краха» под антиутопическим названием «Синдикат-2».
Это первый советский Савинков в цвете. Черно-белые «савинковы» Семена Соколовского (в «Чрезвычайном поручении») и Владимира Самойлова в том же «Крахе» – это прагматики-авантюристы. Лебедев показывает мистическую натуру человека, который мог бы стать величайшим диктатором двадцатого века.
Крайности сходятся там, где раздвигаются горизонты. На звонок из парижской ресторации снимут трубку в Уругвае.
Синхронное плавание советский зритель увидел в восточногерманской картине «Замерзшие молнии». Мы уже вспоминали эту картину в связи с участием в ней Вернера Тёльке – незабвенного сыщика Вебера.
Пятерых ученых награждают за создание «Фау-2». Биг бэнд заключенных лагеря в черных ермолках исполняет приджазованные «Грёзы любви». Юные пловчихи в черных трико образуют в бассейне свастику, железный крест с нею же посередке и эмблему СС.
Стоит обратить внимание и на огромный телеэкран, в котором идет трансляция оргии, последовавшей за культурной частью мероприятия: бассейн ужасно отрезвляет! – шутит эсэсовский чин после водной процедуры.
Не самое важное, но зрелищное место в длинной и увлекательной постановке товарищей из ГДР.
На переговорах с Менахемом Бегином египетский лидер Садат тоже нацепил узорчатый галстук с намеком в духе «Замерзших молний».
Червивого доктора Фройдштейна, жертву собственных опытов по продлению человеческой жизни играет Джованни Де Нава – актер, специализировавшийся на закадровом дубляже.
Плотоядный зомби с потешной фамилией Швейк в «Седьмых вратах Ада» тоже он. А вот кто изображает его двойника в советской картине по книге Юрия Трифонова «Утоление жажды» мы уже никогда не узнаем. А между тем, оба они – инкогнито в фильме Булата Мансурова, и «швейк» в исполнении не брезгливого итальянца, смотрятся одинаково эффектно. Воистину выбрать – так обидишь!
Но и кинозвездам первой величины доводилось представать перед зрителями в бинтах и масках. Таковы Клод Рейнс в «Человеке-невидимке», Хамфри Богарт в «Темной полосе», ну и наконец Жан Марэ, чей зеленый монстр затмевает положительного журналиста Фандора.
В рассуждениях такого порядка присутствует зловещий инфантилизм, смирение паче гордости, за которым спрятана сверхчеловеческая осведомленность – восьмой смертный грех.
Несмотря на ученую степень, упырь Фройдштейн пищит и лопочет как ребенок, то ли оплакивая свою участь, то ли приманивая «сверстников», необходимых для продолжения экспериментов, пахнущих «кровавым наветом».
Отвратительный Доктор Файбс в одноименной картине Роберта Фьюста, носит такой же парик, каким маскируется, сбежав из лагеря, рецидивист Воробьев в жестоком нуаре «Расследование» (1980) по сценарию Михаила Маклярского.
Вор Воробьев (Владимир Самойлов) и Доктор Файбс (Винсент Прайс)
«Я не Назар, – говорит красный командир Назар Дума (В. Самойлов, «Свадьба в Малиновке») и, выдержав паузу, добавляет: – ты ошиблась, солдатка…»
Было два «Доктора Файбса». Первый – искрометный и динамичный, как «Фантомас», второй – прерывистый и неровный, как попытка столичной штучки пересказать провинциалам несуществующий сиквел боевика, который он выдумывает на ходу, как Остап свою лекцию в шахматном клубе.
«Свадеб» тоже было две. «Вторая свадьба в Малиновке» на музыку киевлянина Поклада появилась в 1974, но не вышла за республиканские пределы. Подозреваю, что либретто даже не перевели на русский. В постановке одесского театра оперетты блистали Семен Крупник и Михаил Водяной, только что обновившие «Факир на час», еще один водевиль довоенного качества.
В так и не удостоенном экранизации сиквеле вновь объявившийся в Малиновке Попандопуло на вопрос, где он был, отвечает на суржике: Та загорал на южном побережье… Северного Ледовитого океана!
Зона, камера, строгий конвой и больницы, больницы, больницы! – сгущает краски в песне «Седина» Аркадий Северный, так и не доживший до седых волос.
Полусоветский кинематограф периода «гласности», сгущая краски, бывает поразительно похож на тогдашнюю продукцию западных поденщиков, вынужденных заниматься переработкой стандартных сюжетов.
Странное сходство сближает забытый телеспектакль «Свет вечерний» и «Энигму» итальянца Лучио Фульчи.
Всю жизнь покойники живые стоят между мной и ею, – сгущает краски в «Свете вечернем» главный герой, словно пересказывая соседям по палате фильм ужасов, который ему довелось посмотреть в загранпоездке.
На сей раз съемочная группа до Америки не доехала, по соображениям экономии воспроизвести патриархальный «массачусетс» получилось дешевле в еще не обезображенном войной Сараево.
«Свет вечерний» – единственная режиссерская работа Вадима Кондратьева
Сила бессвязности в том, что она не устаревает и не приедается – это один и тот же сон, который видят разные люди, не имея возможности проверить, снилось ли это кому-нибудь еще.
К примеру, больничная история Бакланова случайным зрителям «Энигмы».
Странный сон приснился Николаю Ивановичу. Будто они поменяли свою квартирку на три огромные комнаты в общей квартире. И какое-то все здесь нелепое, лифт, который медленно тянул вверх, разломан, вместо стен - фанерные листы до половины, они упирались краями в спину под лопатки, а над головой - открытая тьма шахты, в ней теряются подрагивающие от напряжения масляные стальные тросы.
Первоклассный психологический хоррор снял Вадим Кондратьев по рассказу писателя фронтовика Бакланова, оперативно использовав послабления гласности.
Хладнокровие уверенного в своих способностях поденщика и полное отсутствие брезгливости давно указывали мне на некую смутную, но прочную параллель между Евтушенко и Фульчи....
Грузовик двигался в противоположную сторону от старого хайрюзовского кладбища – на новое, комбинатовское.
Фотограф знал, кто лежит в этом гробу. У двадцатилетнего строителя отказал замок монтажного пояса, и он сорвался, упав на пронзившие его насквозь острые штыки арматуры. Фотограф слышал об этом разговор на летучке, когда иркутская практикантка с горящими благородным гневом глазами предложила написать проблемную статью о технике безопасности на стройке. Редактор, пряча от нее свои ничем не горящие глаза, мягко сказал: «Не рано ли вам браться за такую тему, Семенкина?..» Он ждал квартиру в шлакоблочном доме строителей. (Евгений Евтушенко, «Ардабиола»).
У вас на стройке несчастные случаи были?
Судьба соглядатая в фильме Лучио Фульчи «Черный кот» (актер Бруно Кораццари)
Так же картинно падает с колокольни каскадер, дублирующий Караченцова в ленинградском теле-нуаре «Среда обитания». Но разве могут эти тщательно прописанные крайности, при всем их натурализме, сравниться с ужасом в глазах тунеядца Феди, когда у него за спиной появляется Шурик, только что замурованный им в каменном мешке?
Не нами сказано: внезапу приидет Судия.
С вами был Граф Хортица.
Не надо упрямиться…