Зачем беспокоиться о красоте слога, если в твоих руках — держава, раскинувшаяся на шестой части земной суши? Казалось бы, мелочь. Наверное, вожди СССР всё же хотели предстать перед народом в лучшем свете. Но удавалось им это не всегда. Увы, в их речах то и дело проскальзывали ошибки.
С другой стороны, Советский Союз был детищем пролетариата — людей простых, зачастую не имевших при царе ни времени, ни возможности для учёбы.
В СССР, к счастью, образованию уделяли огромное значение. Работали вечерние школы, школы рабочей молодёжи. Каждый мог добавить к своим «трём классам церковно-приходской» ещё несколько лет учёбы, чтобы получить полный аттестат. А уж затем — задуматься о вузе.
Примеры для подражания были. Но были и обратные — причём демонстрировали их сами вершители советской власти: Сталин, Хрущёв, Брежнев, Горбачёв.
Начнём с Иосифа Виссарионовича.
Ошибки Сталина
В речи Иосифа Джугашвили встречались языковые шероховатости. Не случайно я назвала его настоящую фамилию. Всё-таки он был сыном Кавказа, и это стоит учитывать.
Сталин тщательно лелеял образ человека образованного. И это не было позой. Он много читал, постоянно учился, впитывал знания.
И всё же сказывалось происхождение из небогатой семьи и региональные особенности. Он мог сказать «похоронить в гроб» или «распять на крест», тогда как правильно — «положить в гроб» и «распять на кресте».
Отдельная история — произношение аббревиатуры СССР. Многие в партийной верхушке говорили её неверно. По норме полагалось: «Эс-эс-эс-эр» — три «С» и одна «Р».
Сталин же и его соратники нередко произносили: «Эс-эс-эр», то есть «ССР». Но это уже означало не «Союз Советских Социалистических Республик», а «Советская Социалистическая Республика». Как, например, Украинская ССР — «УССР».
Вероятно, тут играла роль подсознательная тяга к сокращению часто повторяющихся звуков — та самая речевая «леность». Зачем три «эс», если хватит и двух? Попробуйте сами:
«СССР»;
«ССР».
Разница кажется пустяковой, но в быстром говорении две «с» выговорить куда проще.
Сталин, видимо, осознавал эту ошибку, но побороть её не мог. В итоге он нашёл изящный выход: Иосиф Виссарионович стал чаще использовать почти полное название — «Советский Союз».
Впрочем, вряд ли только из-за этого. Нельзя не признать: «Советский Союз» звучит куда весомее и солиднее, чем сухая аббревиатура.
Проблемы Хрущёва
Никита Сергеевич значительную часть жизни провёл на Украине, оттого и у него были сложности с русским. Хрущёв не любил писать от руки — это утомляло и раздражало его.
Ходили слухи, что он даже вынашивал планы масштабной реформы русского языка с целью его упрощения. К счастью, реализовать эти замыслы ему не довелось.
Дикция Брежнева
Леонид Ильич Брежнев обычно выступал по подготовленным бумажкам, так что судить о его личной грамотности сложно. Тексты тщательно шлифовались, генсеку оставалось лишь их зачитать.
Проблемы начались с его дикцией в преклонные годы. Порой трудно было разобрать, говорит ли он «систематический» или «пессимистический». В народе на эту тему ходило множество анекдотов. Один из них, например, рассказывал, как Брежнев произнёс «социалистические страны», а директор мясокомбината подумал, будто генсек плохо отозвался о сосисках.
Горбачёв
Михаил Сергеевич Горбачёв часто грешил против ударений. Те, кто жил в его эпоху, хорошо это помнят. Он мог сказать «нАчать» вместо «начАть» и тому подобное. Слов с неправильным ударением в его речи было множество.
При этом сам Горбачёв призывал соотечественников «окультуриваться». А ещё говорил «даду» вместо «дам».
Всё это смотрелось своеобразно, но работало не в его пользу. Многие советские граждане с высшим образованием, завзятые книжники, видели, что страной правит малограмотный в речи человек, — и это раздражало.
Однако, если вдуматься, безупречная речь — не главное для правителя. Куда важнее его компетентность в вопросах управления. Теоретически, президентом мог бы стать и китаец (хотя формально помешали бы ценз оседлости и гражданства), будь он гением управления.
Тем не менее, вопрос о языке власти не сводится лишь к личным промахам её носителей. Речь первых лиц, транслируемая на всю страну, неизбежно становилась моделью, негласной нормой, на которую ориентировались миллионы. Когда генсек систематически коверкал ударения или упрощал названия институтов, это тихо легитимизировало подобное обращение с языком — и в быту, и на официальных трибунах. Языковая небрежность верхов словно сигнализировала: главное — суть, а форма вторична. В условиях тотального дефицита, включая дефицит искренности, эта «простота» могла даже работать на популистский образ «своего парня», особенно в случае Хрущёва. Но для образованного сословия такая установка подрывала саму идею культуры как ценности, которую государство, по его же уверениям, было призвано пестовать и возвеличивать.
Парадоксальным образом, советская власть, сделавшая ставку на всеобщую грамотность и выстроившая гигантскую систему просвещения, в своих верхах демонстрировала отход от эталонов, которые сама же и насаждала. Этот разрыв между декларируемым идеалом «культурного человека» и реальной речевой практикой политбюро был одной из множества мелких, но ощутимых трещин в монолите официальной идеологии. Люди видели, что те, кто призывал овладевать «сокровищами мировой культуры», сами этими сокровищами не всегда владели в полной мере. Трагедией это не было, но создавало фон тихого, бытового скепсиса.
Можно ли сказать, что безупречная речь помешала бы им править? Разумеется, нет. Но можно утверждать, что владение языком как тонким инструментом могло бы усилить их влияние. Умение точно формулировать мысли, избегать двусмысленностей, выстраивать убедительные нарративы — всё это критически важно для политика. Ошибки же и косноязычие, напротив, отвлекали внимание от сути послания, подтачивали авторитет и давали обильную пищу для насмешек, что в конечном счёте ослабляло позиции говорящего. В обстановке жёсткой идеологической борьбы, особенно на международной арене, где противник ловил каждое слово, такие изъяны становились уязвимостью.
Таким образом, проблема заключалась не в том, что вожди обязаны были быть филологами, а в том, что их речевые погрешности становились симптомом явления куда более глубокого — определённой оторванности элиты от тех интеллектуальных и культурных течений, которые она же пыталась возглавить. Они говорили на языке власти, но не всегда на языке высокой культуры, которую призваны были олицетворять. В этом смысле их личные языковые трудности — лишь частное отражение общего противоречия между утилитарным, подчас упрощённым, подходом к гуманитарной сфере и сложностью реального общества, которое за советские десятилетия стало гораздо более образованным и взыскательным, в том числе и к форме публичных высказываний своих правителей.
Еще много интересных статей на канале в МАХ Загадки истории