В конце девятнадцатого века лондонские газеты печатали подробнейшие отчёты о судебных процессах над убийцами. Тираж вырастал втрое. В зал суда набивались сотни зрителей, приличные дамы занимали места с утра, брали с собой завтрак и проводили весь день, слушая леденящие душу подробности. Никто не заставлял их там находиться. Они приходили сами.
Спустя полтора столетия изменилась форма, но не суть. Netflix выпускает документальный сериал о Джеффри Дамере — и он становится одним из самых просматриваемых проектов в истории платформы. Подкасты о серийных убийцах собирают миллионы прослушиваний. Фильмы ужасов стабильно окупаются в прокате, а жанр true crime превратился в полноценную индустрию с годовым оборотом в сотни миллионов долларов.
Почему разумный, мирный, законопослушный человек добровольно погружается в мир, наполненный смертью, насилием и чудовищами? Почему то, что должно вызывать отвращение и желание отвернуться, вызывает прямо противоположную реакцию — желание смотреть, слушать, узнавать?
Этот вопрос занимает психологов, нейробиологов и антропологов уже не первое десятилетие. И ответы, которые они находят, говорят о человеческой природе нечто гораздо более сложное и интересное, чем просто «тяга к запретному».
Что считать морбидным любопытством
Поведенческий психолог Колтан Скривнер посвятил этому феномену годы исследований. В своей работе он даёт чёткое определение: морбидное любопытство — это устойчивый интерес к информации о смерти, насилии, катастрофах и угрожающих жизни ситуациях, возникающий при отсутствии непосредственной опасности и практической необходимости в этих знаниях.
Ключевое слово здесь — «устойчивый». Речь не о мимолётном взгляде на место аварии, который бросает почти каждый. Речь о черте личности, которая у одних выражена сильно, у других почти отсутствует, а у большинства находится где-то посередине.
Важно отделить этот феномен от клинических состояний. Морбидное любопытство не имеет отношения к садизму — получению удовольствия от чужого страдания. Оно не связано с некрофилией в психиатрическом смысле. Человек с высоким уровнем морбидного любопытства не хочет причинять вред и не испытывает сексуального возбуждения от смерти. Его влечёт знание. Информация. Понимание того, как устроено то, что находится по ту сторону обыденного опыта.
Скривнер и его коллеги разработали инструмент для измерения этой черты — Шкалу морбидного любопытства. В ходе исследований они выделили четыре основных направления, по которым распределяется этот интерес.
Первое — интерес к сознанию опасных людей. Это стремление понять, как мыслит серийный убийца, что происходит в голове человека, способного на запредельную жестокость. Не для того чтобы подражать, а для того чтобы осмыслить саму возможность такого сознания. Именно этот домен оказался самым сильным предиктором общего уровня морбидного любопытства. Он же объясняет феномен популярности true crime — жанра, построенного на детальном разборе мотивации и психологии преступников.
Второе — интерес к телесным повреждениям. Тяга к наблюдению ран, травм, хирургических операций, патологий. Исторически этот интерес удовлетворялся в анатомических театрах, куда публика ходила смотреть на вскрытия. Сегодня он находит выход в специализированном контенте — от документальных медицинских программ до откровенных сцен в фильмах ужасов. Любопытно, что этот компонент статистически выше у студентов-медиков и людей, чья профессия связана с телом, что указывает на возможную функциональную природу такого интереса.
Третье — интерес к сверхъестественной угрозе. Вампиры, зомби, призраки, демоны, монстры всех мастей. В отличие от первых двух доменов, этот направлен на вымышленные источники опасности. И именно это создаёт особый эмоциональный профиль переживания: страх смешивается с осознанием нереальности происходящего. Зритель знает, что монстра не существует, — и это знание делает страх управляемым, почти игровым.
Четвёртое — интерес к межличностному насилию. Драки, военные столкновения, акты агрессии без обязательного анатомического акцента. Это наиболее социально обусловленный компонент, связанный с динамикой власти, доминирования, конфликта. Он часто проявляется в интересе к боевым искусствам, военной истории, спортивным единоборствам.
Что говорит эволюция
Самый интригующий вопрос: зачем естественный отбор сохранил черту, которая на первый взгляд противоречит инстинкту самосохранения? Ответ начинается с наблюдения за животными.
Этологи давно описали поведение, которое называется «инспекция хищника». Когда газель замечает льва, она не всегда бросается бежать немедленно. Часто она приближается на некоторое расстояние и наблюдает. Оценивает: сыт ли лев, в каком он настроении, насколько реальна угроза прямо сейчас. Бегство требует колоссальных затрат энергии. Если убегать от каждого замеченного хищника, животное истощит себя за несколько дней. Инспекция позволяет принимать более точные решения.
У приматов это поведение развито особенно сильно. Шимпанзе подходят к спящей змее, бьют по ветке рядом с ней, наблюдают за реакцией. Они как будто проверяют границы опасности, собирают информацию о том, как угроза себя ведёт.
Человеческий мозг пошёл ещё дальше. Мы научились моделировать опасности, с которыми никогда не сталкивались лично. Мозг строит симуляции: что будет, если? Как я поступлю? Смогу ли выжить? И эти симуляции требуют исходного материала — информации о том, как выглядят и работают различные угрозы.
Фильм ужасов в этой логике — тренажёр для системы обнаружения опасности. Документальный фильм о маньяке — библиотека сценариев, которые мозг может использовать для построения защитных стратегий. Страшная история у костра — способ передать информацию об угрозах, не подвергая слушателя реальному риску.
Скривнер формулирует это так: морбидное любопытство — это механизм сбора информации об угрозах в безопасной среде. Эволюция сохранила его, потому что знание о том, как умирали другие, повышает шансы не умереть самому.
Почему люди разные
Если морбидное любопытство — эволюционно полезный механизм, почему у одних он выражен ярко, а другие избегают любых напоминаний о смерти?
Исследования показывают несколько закономерностей. Во-первых, возрастную. Пик морбидного любопытства приходится на подростковый период и молодость, затем постепенно снижается. Это объяснимо: молодой организм активнее собирает информацию о мире, в котором ему предстоит жить и конкурировать. Кроме того, подростковый мозг особенно чувствителен к новизне и острым ощущениям.
Во-вторых, связь с общей любознательностью. Морбидное любопытство положительно коррелирует с открытостью новому опыту и поиском ощущений. Люди, которые активно интересуются миром в принципе, неизбежно направляют часть этого интереса и на тёмные его стороны. Для них не интересоваться смертью и насилием означало бы иметь слепое пятно в картине реальности.
В-третьих, гендерные различия. Женщины составляют от шестидесяти до восьмидесяти процентов аудитории true crime контента. Это не случайность. Эволюционные психологи объясняют этот разрыв разными историческими профилями угроз, с которыми сталкивались мужчины и женщины.
Мужчинам в древности угрожали в основном открытые опасности: хищники, вражеские воины, соперники. Соответственно, мужской интерес к насилию чаще направлен на открытые конфликты — драки, войну, противостояние равных.
Женщины сталкивались с угрозами иного рода. Главная опасность часто исходила от тех, кто находился рядом — партнёра, знакомого, члена общины. Чтобы выжить и защитить потомство, требовалось развить навык считывать сигналы: кто из окружающих способен на насилие, какие признаки выдают опасного человека, как он мыслит и действует. True crime — это библиотека таких сигналов. Каждая история о серийном убийце или абьюзере содержит информацию о поведенческих маркерах, которые можно заметить задолго до трагедии. С эволюционной точки зрения, женский интерес к жанру — не извращённое любопытство, а адаптивный механизм обеспечения безопасности, просто перенесённый из реальной жизни в медийную среду.
Страх как лекарство
Один из самых контринтуитивных выводов исследований морбидного любопытства касается его связи с тревожностью. Логика подсказывает: тревожный человек должен избегать дополнительного стресса. Данные говорят об обратном. Любители хорроров в среднем демонстрируют несколько более высокий уровень тревожности, чем те, кто избегает страшного контента.
Почему тревожный человек добровольно ищет страх?
Ответ кроется в различии между контролируемым и неконтролируемым стрессом. Тревожность без явного источника мучительна именно своей бесформенностью. Мозг не может найти причину беспокойства, не может её устранить, и тревога зацикливается, пожирая саму себя.
Хоррор даёт тревоге конкретный адрес. Вот монстр. Вот угроза. Вот она — осязаемая, имеющая форму и границы. С ней можно взаимодействовать. Её можно изучить. Можно поставить фильм на паузу, включить свет, сделать вдох. А главное — можно досмотреть до финала и получить мощный физиологический сигнал: опасность миновала. Парасимпатическая нервная система активируется, уровень кортизола падает, наступает облегчение.
В Нидерландах этот механизм использовали для создания терапевтической видеоигры MindLight. Ребёнок управляет персонажем, который оказывается в тёмном особняке, полном монстров. Единственный способ победить чудовище — посмотреть на него и осветить фонариком. Но фонарик работает, только когда игрок спокоен. Специальная гарнитура отслеживает мозговые волны: если тревога зашкаливает, игра ставится на паузу и даёт советы по самоуспокоению. Как только ребёнок расслабляется, фонарик снова загорается, и монстр исчезает. Клинические испытания показали, что по эффективности эта методика сопоставима с когнитивно-поведенческой терапией — признанным стандартом лечения тревожных расстройств у детей.
Страх в контролируемой дозе работает как прививка. Малая доза патогена учит иммунную систему бороться с настоящей угрозой. Малая доза страха учит психику справляться с тревогой.
Анатомия хорошего хоррора
Скривнер, проанализировав сотни фильмов ужасов и реакции зрителей на них, вывел формулу эффективного хоррора. Она проста и одновременно точна: подавляюще сильный антагонист против уязвимого протагониста.
В боевике герой и злодей сопоставимы по силе. Джейсон Борн и его противники играют на одном поле. Джон Уик и те, кто его преследует, примерно равны в боевых навыках. Зритель боевика идентифицирует себя с сильным героем и испытывает возбуждение от его побед.
В хорроре всё иначе. Герой фильма ужасов почти всегда слабее того, что ему угрожает. У него может не быть оружия. Он может не знать правил игры. Сама природа угрозы может быть ему непонятна. Именно эта асимметрия создаёт то самое чувство беспомощности, которое заставляет мозг воспринимать угрозу как реальную. Зритель проецирует себя не на победителя, а на жертву — и запускает полный цикл симуляции опасности.
Любимый фильм ужасов самого Скривнера — «Нечто» Джона Карпентера. Он объясняет этот выбор тем, что картина задействует почти все домены морбидного любопытства одновременно. Страх неопределённости — никто не знает, кто заражён инопланетным организмом. Страх изоляции — действие происходит на отрезанной от мира антарктической станции. Страх телесных нарушений — сцены трансформации человеческого тела в нечто невообразимое. И глубинное столкновение с непостижимой силой, которую невозможно понять или договориться с ней.
Миф о жестокости
Самое устойчивое предубеждение относительно людей с высоким уровнем морбидного любопытства можно сформулировать так: с ними что-то не так. Им не хватает эмпатии. У них притуплены нормальные человеческие реакции. Возможно, они сами склонны к жестокости.
Данные опровергают этот миф по всем пунктам.
Многочисленные исследования не обнаружили отрицательной корреляции между любовью к хоррорам и уровнем эмпатии. Напротив, в некоторых работах поклонники жанра демонстрировали даже более высокие показатели когнитивной эмпатии — способности понимать эмоциональное состояние другого человека. Люди чётко разделяют реальное и вымышленное, этичное и неприемлемое. Интерес к тому, как устроено сознание серийного убийцы, не означает желания им стать. Точно так же интерес к истории Второй мировой войны не делает человека нацистом, а изучение биографии Чикатило не превращает исследователя в монстра.
Скривнер приводит в пример моральную панику девяностых вокруг жестоких видеоигр. Конгресс США проводил слушания. Индустрия под давлением создала рейтинговую систему. Родители прятали картриджи с Mortal Kombat. Прошли десятилетия. Поколение, выросшее на пиксельных фаталити, не превратилось в серийных убийц. Многочисленные метаанализы не нашли связи между жестокими играми и агрессивным поведением в реальной жизни. Единственное, что подтвердили исследования, потратившие миллионы долларов на поиск этой связи, — что геймеры девяностых выросли в совершенно обычных взрослых.
Моральная паника вокруг хорроров и жестоких игр — это не реакция на реальную угрозу. Это проявление того же самого морбидного любопытства, только вывернутого наизнанку и направленного не на вымышленных монстров, а на живых людей, чьи вкусы кажутся непонятными и пугающими.
Зачем мы смотрим в бездну
Морбидное любопытство — это не баг человеческой психики. Это её древняя и хорошо отлаженная функция. Механизм, который позволял нашим предкам изучать опасности мира, не подвергая себя непосредственному риску. Сегодня этот механизм продолжает работать, просто опасности переместились из саванны на экран.
Современный мир создал беспрецедентную ситуацию. Реальных непосредственных угроз для большинства людей стало значительно меньше. Мы не встречаем хищников по дороге на работу. Вероятность погибнуть от клыков или когтей стремится к статистическому нулю. Но система обнаружения опасности в мозгу никуда не делась. Она требует данных. Ей нужно что-то анализировать, к чему-то готовиться, что-то моделировать.
И эта система находит пищу там, где может. В фильмах ужасов. В криминальной хронике. В подкастах о маньяках. В страшных историях, которые люди рассказывают друг другу уже тысячи лет.
То, что одни проходят мимо этой пищи, а другие активно её ищут, — не повод для осуждения или беспокойства. Просто у разных людей по-разному настроен баланс между двумя системами: той, что тянет узнать больше о мире во всех его проявлениях, и той, что защищает от чрезмерной стимуляции. У одних сильнее нажата педаль газа. У других — тормоза. Оба варианта в пределах нормы.
И если ваш мозг настойчиво спрашивает, что там, в темноте, и хочет знать ответ, — с ним всё в порядке. Он просто делает то, чему научился за миллионы лет эволюции. Собирает информацию. На всякий случай.
