Автор статьи: Владимир Устинов
Была такая книжная серия у издательства «Поларис» – «Миры Роджера Желязны». А ещё там же были «Миры Гарри Гаррисона». И ещё целое созвездье мирмейкеров со своими мирами там было. Вот только «миров» Толкиена и Гоголя там не было. Что логично, впрочем: они оба всю жизнь описывали только по одному своему миру.
Именно же Гоголя вообще трудно отнести к авторам фэнтези: значительное место в его творчестве занимают и реализм, и добрый юмор, и едкая сатира, и глубокое осмысление христианских идей. Думаю, если бы цикл «Миргород» был единственным значимым произведением Гоголя, то вряд ли он остался бы в памяти потомков одним из величайших классиков русской литературы.
Кстати, осмелюсь предположить, что до настоящего фэнтези-романа у Гоголя просто не дошли руки. А «Миргород» – это скорее тщательно проработанный лор, на основе которого в некотором /царстве/ (зачеркнуто) будущем развернётся действие некоей масштабной эпопеи, сравнимой, например, с.
Однако и без «Миргорода» представить гоголевское наследие невозможно. Поэтому и любопытно проследить ментальную связь цикла с другими классическими произведениями жанра. Итак, в норе под землёй жил-был Товстогуб со своей Товстогубихой...
Старосветские помещики
Конечно, жили Афанасий Иванович и Пульхерия Ивановна вовсе не в норе, затхлой и с дождевыми червями, а во вполне ухоженном и многокомнатном сельском домике. А по степени автономности жилище немолодых бездетных супругов вполне сопоставимо с хоббичьей норкой. Или с космическим межзвёздным кораблём. Или с машиной времени, пронзающей века и пространства. Ну или с ковчегом, почти библейским, но только на двоих.
За бортом этого мира осталось прошлое: возможно бурное, возможно боевое; а также и настоящее – с вороватыми приказчиками и непутёвыми дворовыми девками; а также и полупризрачный окружающий мир – с новыми наполеонами, гипотетическими пожарами и воображаемыми разбойниками. В домике помещиков всегда уютно; жарко натоплено; сытно и вкусно.
Плохо я учился в школе, и плохо помню, какие мысли по поводу данного произведения нам доносила Ева Романовна. Но мне кажется, что это было что-то про мещанство, бессмысленность паразитического существования, про примитивность потребностей. Чем заняты наши помещики? Кушают, в основном. С утра и до вечера. Обеды и ужины перемежаются многочисленными и аппетитными закусочками.
С другой стороны, представьте себя на их месте. Только помните – интернета у вас нет, телевизора тоже, книги дороги и доставать их хлопотно, газеты актуальны только для больших городов. Спортивный спорт тогда не в моде был, да и староваты помещичьи организмы для нагрузок. А к капиталистическому хозяйству нет ни тяги, ни таланта.
Но помещики наши вовсе не замкнуты в себе и в окружении кушаний. Гостей они любят, привечают, кормят до отвала, оставляют пожить, и – слушают, слушают, жадно слушают их рассказы. Того гляди, встанет Афанасий Иванович, махнет рукой, опояшется какой ни на есть саблею, да пойдёт в большой мир, артефакт какой-нибудь сакральный добывать. Что такое 65 лет для настоящего хоббита? Самая пора!... Но нет, не пойдёт. На кого же он возлюбленную свою Пульхерию Ивановну бросит?
Для меня лично никогда вопроса не было – о чём эта книга? О любви. Нет, не о страстях, не об инстинктах, не о преодолении препятствий к единению двух сердец. А о тихой, трудной, будничной жертве – принесении себя в дар друг другу. И о предчувствии неизбежной разлуки. И примеряю я роли помещичков на себя, и не понимаю, как молодой ещё человек (26 лет Гоголю было), смог так глубоко понять, прочувствовать и описать вечную драму жизни. А жизнь продолжается, а вечность головокружительно протянута – как в будущее, так и в прошлое. И не понять нам настоящего, и не прозреть будущего, пока мы не углубимся в легендарное прошлое нашего уютного, пусть и не беспечального, сказочного мира. Так что это была всего лишь присказка.
Тарас Бульба
Так вышло, что эпично-легендарная часть мира Миргорода всегда шла у вашего покорного эдаким довеском к какой-то более эпичной истории. Так, отец в детстве читал нам вслух то «Илиаду», то «Бульбу». И в восприятии ребёнкином они не то что мешались, но вполне резонировали. Различны они были в первую очередь размером. Одна написана гекзаметром (надо ловить ритм, кивать головой или постукивать ладонью о колено) другая – вполне поэтичной прозой, размер которой ловить бессмысленно:
«Не по одному козаку взрыдает старая мать, ударяя себя костистыми руками в дряхлые перси. Не одна останется вдова в Глухове, Немирове, Чернигове и других городах».
А если вот так:
«Матерь за ним на другой стороне возопила, рыдая;
Перси рукой обнажив, а другой на грудь указуя,
Сыну, лиющая слезы, крылатую речь устремляла»
Что такое «перси» я не очень понимал (потому фрагменты и намертво отпечатались в памяти), но подобные архетипические (такого слова я тоже не знал) образы и зарисовки представлялись мне кирпичиками, из которых умелый строитель складывает мифы (слова «мифологема» я тоже не знал) и целые мировоззрения, и воспринимал их как модульные структуры.
Не понимал я и ещё одной вещи – как могли запорожцы действовать без помощи Афины и прочих олимпийцев? Потому-то и кончилось для них всё плохо, наверное. Нет, конечно, был у них христианский Бог, но он почему-то оставался за горизонтом событий. Наверное, потому что они к нему относились в общем наплевательски.
Кстати, уже в зрелом возрасте понял, что требование кошевого к новобранцу – «А ну, перекрестись!», было вовсе не формально-бессмысленным. Равно как и промокашкинское – «а Мурку могёшь?» Дьявол, знаете ли, в деталях.
Потом мы «Бульбу» проходили в школе. Ваш же покорный в ту пору зачитывался Скоттом (Вальтером, в смысле). Если в гомеровских вещах всякие кровь-кишки и прочая реальность декорированы высоким штилем, то роман* об увядании древней дикой Шотландии натуралистичен до полного погружения в средневековую жесть. Простые мотивы, ясные цели, незамысловатые средства – а декором уже выступает брутальная воинственность:
«Горец... ударил сбоку в шею, причем направил удар книзу, в грудь, и громко провозгласил:
— Ты сам научил меня так колоть!
Но на Генри Уинде была добрая кольчуга его собственной работы... <...> Он и сейчас был ранен, но легко.
— Глупец! — сказал он и хватил Нормана в грудь эфесом своего длинного меча так, что великан пошатнулся.
— Колоть я научил, да не показал, как отражают!
И, ударив противника по голове с такой силой, что рассек и шлем и череп, он перешагнул через безжизненное тело..»
А если вот так:
« – Нет из вас, собак-козаков, ни одного, кто бы посмел противустать мне!
– А вот есть же! – сказал и выступил вперед Мосий Шило <...>
....Разрубил на нем вражий лях железную рубашку, достав лезвеем самого тела: зачервонела козацкая рубашка. Но не поглядел на то Шило, а замахнулся всей жилистой рукою <...> и оглушил его внезапно по голове. Разлетелась медная шапка, зашатался и грянулся лях, а Шило принялся рубить и крестить оглушенного...»
Но, конечно же, не стилистически и не эстетически, а именно идейно ближе всего к «Бульбе» оказался изученный во вполне взрослом возрасте мир Толкиена.
Главное, конечно, это две высшие расы – козаки и эльфы. Роднит их, в первую очередь, легендарность. Правда, разного порядка. Эльфы ведут свою литературную родословную от столь же, как и они, вымышленных эддических альвов. А у гоголевских козаков есть вполне определенный и даже одноименный исторический прототип. Интернациональные, анархические и порой даже очень крупные шайки разбойников, обраставшие хозяйством, инфраструктурой и даже семьями; промышлявшие от нечего делать сельхозяйством, а лучше наёмничеством, а ещё лучше грабительскими набегами – распространенная модель общественного устройства в местностях с ослабленной, оспариваемой, или же напрочь отсутствующей суверенной властью. На севере Европы, например, общества таких сорвиголов звали викингами, на Руси – казаками.
Конечно, к реальному казачеству гоголевские козаки имели не больше отношения, чем эльфы к викингам. А вот собственно с эльфами (в первую очередь с нолдорами**) их роднит многое. Во-первых, это даже не традиционное, а скорее врождённое представление о своей высокой миссии. Для козаков – соблюдение национальной идентичности и очистка родных земель от ино-родцев-верцев. Для эльфов-нолдоров – исполнение клятвы Феанора. И та и другая миссии объективно невыполнимы. Но эпос – это не о выполнении или провале оных, а о пути.
Путь, как запорожцев, так и нолдоров, усеян трупами и залит кровью. Достаточно вспомнить рейд Тараса Бульбы по польским местечкам, или избиение тэлери в бухте Альквалонде. Благородные рыцари сплошь и рядом проявляют вероломство и жестокость, казалось бы, неоправданную. Но нет – очень даже оправданную с точки зрения фэнтезийной логики: непосильная задача требует невинных жертв.
Интересно ещё одно качество, которое роднит оба племени: это практическое бессмертие. Нет, не физическое и не биологическое. А связанное скорее с «пренебрежимым старением»: когда такие параметры, как возраст и вероятность смерти, не коррелируют. У эльфов процесс старения в принципе сильно заторможен, а на плато упомянутой корреляции они выходят рано, в расцвете сил. Да, их можно убить, они могут захиреть от болезни или горя, но даже и на страницах «Властелина колец» можно встретить многотысячелетних и моложавых персонажей (Галадриэль, Эльронд, Глорфиндейл), переживших великие потрясения легендарного прошлого.
В случае козаков старение также пренебрежимо, поскольку они просто не умеют умирать своей смертью. Где старики, друзья Тараса – Касьян, Бородавка, Колопер? Долго ли ещё проживут Козолуп, Кирдяга, сам Тарас? Да что уж там, седой и реликтовый Бовдюг на старости лет слез с печи да отправился под Дубно, где и встретил смерть свою.
В повести Гоголя появляется и магический эльфийский артефакт. Правда, тема тарасовой люльки явно недоработана: в фэнтезийном эпосе это было новое (как и сам он, впрочем) явление. Не очень понятно, какие свойства она сообщает герою, а может и окружающему пространству. Понятно одно: расстаться с ней выше сил владельца, и угроза утери артефакта страшней угрозы смерти. Собственно, это и есть общее важнейшее свойство магических штук: Кольцо погубило Исильдура и Голлума, Сильмариллы*** – сыновей Феанора, а Люлька – Тараса Бульбу.
Вий
Отгремели древние войны. Уплыли на заокраинный Запад эльфы. Промелькнули мимо эпохи. Воздвиглись и рухнули вселенные. А на бывших землях легендарных стран размножились люди. Хотя, возможно, не совсем люди, а немного, что ли, хоббиты. Ближайшие родичи Афанасия Ивановича и Пульхерии Ивановны. То есть биологически, конечно, это люди. Но исторически неспроста они родственны древним Перворожденным! Утеряв бессмертие, большую часть волшебных способностей и, отчасти, неземную красоту, население Миргорода стало почти неотличимо от большинства собратьев по виду Homo sapiens. Но древнюю магию, которая много лет копилась в местных грунтах, просто так не выветрить – она подобна радиации.
Недолгая карьера Хомы Брута, так же как и Остапа с Андрием, начинается с бурсы. Это не Хогвартс, конечно, мало того – заточена шарага не столько на выпуск магов, сколько на прокачку маглов. Если я ничего не путаю в ихней терминологии. Но не важно. В любом случае бурса бестолкова. Рыцари, герои эпосов, презирают гуманитарную науку, как нечто больно уж неприкладное с точки зрения воинского ремесла. Для Хомы же сотоварищи это духовное школярство не содержит глубоких смыслов, а скорее набор определённых навыков, пригодных для холодного ремесла, но не для подвига. Что и вскрывается при столкновении с суровой реальностью. Не с нашей, правда, а с миргородской.
Что делает Хома при пробуждении красавицы из племени тёмных? Может быть, он, как отец Мэррин в сходных обстоятельствах, молит Создателя всего живого освободить рабу свою? Нет. Нет в Миргороде Бога. Илуватар давно умыл руки, предоставив «детям» самим справляться со своими проблемами. Оставив им, впрочем, должный инструментарий. Конечно же, Хома не надеется на высшие силы, а тягается с принцессой в чёрной магии: чертит круг и творит заклинания, «которым научил его один монах, видевший всю жизнь свою ведьм и нечистых духов».
А ведь самое замечательное, что наш философ вовсе не проиграл свою битву. Царя гномов (кстати, вот и гномов подвезли) отправил прохлаждаться в чертог Махала; демонов силой до батальона ликвидировал. Забили они своими уродливыми трупиками все входы-выходы, щели и окна заброшенной церкви. Но хоминой победы никто не оценил. Священник не стал служить панихиду в осквернённом храме. Как будто что-то принципиально в нём поменялось со времён запустения! А друзья с равноэпичными именами Халява и Тиберий в состоянии обсуждать лишь тактические оплошности философа: «Нужно только перекрестившись плюнуть на самый хвост ей, то и ничего не будет. Я знаю уже всё это. Ведь у нас в Киеве все бабы, которые сидят на базаре – все ведьмы». Ну да, ну да. Каждый мнит себя стратегом...
Так или иначе, волшебный мир Миргорода стал чуть менее волшебен и чуть более приветлив к странствующим философам. И вообще – стал приобретать знакомые уже нам по первой повести черты.
Повесть о том, как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем
Собственно вот. После экскурсии по прошлому и потустороннему читатель, можно сказать, вернулся в исходную позицию. В мир Афанасия Ивановича и Пульхерии Ивановны. Но что-то в мире изменилось. Точнее – изменился сам читатель (а скорее – незримый лирический герой): после странствий по полям древних сражений да борьбы с древними чудищами. Никогда более не будет условный Фродо прежним. Миргород открывает ему свою чёрную тайнопись. Обыватели – это не просто хобболюди, а потомки сказочных витязей. Но нет уже в них мощи и масштаба замыслов нуменорских. Сильно измельчали они как в делах, так и в страстях своих. Мельчает и магия, являясь уже не на котурнах трагедии, а в шутовском колпаке недоброго фарса. А всевидящие-всеведущие кошки Берутиэли обратились свиньёй, пожирающей важные документы. Ну и вообще, стало скучно на этом свете, господа!
* «Пертская красавица, или Валентинов день»
** Знаю, толкиенисты предпочитают склонять нолдоров и валаров по каким-то своим врубам, а не по правилам русского языка. Лично я против.
*** Слово «сильмарилл» по генезу своему родственно слову «берилл» (к разновидностям этого минерала относятся, например, аквамарин и изумруд), потому в русской минералогической традиции должно звучать именно так, а не как «сильмариль».
**** Спорно? Да. Но тем забавно
Спасибо Владимиру за совершенно неожиданный взгляд на творчество Гоголя. Думаю, что многие поспорят с автором статьи. Но сама постановка вопроса кажется мне весьма и весьма интересной!
Напоминаю! До 15 апреля у нас идёт двойной марафон чтения, и если вы хотите принять участие, то успеваете запрыгнуть буквально в последний вагон: