Старая печка в углу избы напоминала спящего зверя — грузного, белесого, с глубокими трещинами на боках, похожими на шрамы. Когда дед ушел, в доме поселилась липкая тишина, которую не решались нарушить даже сверчки. Казалось, дом затаил дыхание, ожидая, когда я совершу главную ошибку. Я чиркнул спичкой. Огонь нехотя лизнул сухие березовые щепки, и в глубине печного чрева что-то глухо ухнуло. Сначала это был просто уютный треск, но по мере того, как пламя разгоралось, тени на стенах начали вести себя странно. Они не просто дрожали — они вытягивались, отделялись от углов и тянули ко мне костлявые пальцы. Воздух в комнате стал густым и приторно-сладким, как в склепе. Я заглянул в топку. Пламя там было не оранжевым, а каким-то ядовито-багровым. Языки огня сплетались в узоры, напоминающие искаженные человеческие лица. Одно из них — с проваленными глазницами — медленно повернулось ко мне. — Корми... — выдохнула печь. Это не был голос, скорее шелест раскаленной золы. Дрожащими руками я бросил