В апреле 1928 года пожилая женщина пишет письмо в деревню Ликино Судогодской волости из маленького курортного городка Ментон, что во Франции. За окном у нее ласково плещется Средиземное море, а внизу растут кипарисы. Она просит денег и спрашивает, как там её бывшая усадьба. Ответ ей придёт через месяц, и его даже напечатают в советской газете, в поучительных, разумеется, целях.
Замок в лесу и обеды с министрами
Если ехать из Владимира на юг, сквозь сосновые леса Судогодского района, в какой-то момент из-за деревьев выплывают башни, стрельчатые окна, зубчатые парапеты – всё это посреди русской глуши, в двух часах езды от Москвы. Усадьба Муромцево выглядит как декорация к рыцарскому роману, и именно так её и задумывал хозяин – полковник лейб-гвардии Гусарского полка, предводитель дворянства Владимирской губернии и крупный лесопромышленник Владимир Семёнович Храповицкий. Он провёл в Судогодский район железную дорогу за собственные деньги, разбил один из лучших в России древесных питомников и выстроил образцовое лесное хозяйство, которым восхищались специалисты со всей страны.
Архитектор Пётр Бойцов строил усадьбу с конца 1880-х годов. Они с Храповицким сначала поссорились из-за церкви, потом помирились – и Бойцов снова приезжал гостить по нескольку дней, катался с хозяином на «дорожном автомобиле» по окрестностям Москвы, пил чай на террасе с видом на пруды и каскад. Мать Марии Бойцовой писала дочери с улыбкой:
«Папа четвёртый день катает с Владимиром Семёновичем – точно хочет вознаградить себя за то время, когда они не видались. Видно, вспомнил старую пословицу: старый друг лучше новых двух».
Жена Храповицкого, Елизавета Ивановна, писала той же Марии из Петербурга зимой 1906 года:
«Новый год была дома, у меня были гости… На днях я давала обед на 18 человек с министрами и их жёнами».
А летом 1907-го – уже из Муромцева:
«Папа твой настроил здесь чудеса, дом великолепный, вот ты махнула бы сюда, я была бы рада».
И тут же, деловито:
«15 августа еду в Италию лечиться в Сальсомаджоре, брать грязевые ванны, это четыре часа от Милана, скучная дорога, но необходимо подправить себя на зиму».
Так жила хозяйка Муромцева: между петербургскими обедами, владимирскими лесами и итальянскими курортами. Фрейлина, попечительница ночлежного приюта, жена человека, построившего целый мир в медвежьем углу. В целом, она искренне любила и свою усадьбу, и даже, наверное, людей, которые жили на ее землях. Просто, как и многие другие землевладельцы и «хозяева жизни», не осознавала до конца всю тяжесть быты подневольных ей людей.
Три раза хотели расстрелять
После 1917 года всё переменилось. Храповицкий сделал то, что казалось ему разумным: составил полную опись имущества и добровольно передал усадьбу новой власти. Он прекрасно осознавал, что в любом случае сохранить имущество ему не удастся. Дневники Ивана Родионова, чей отец служил у Храповицкого старшим пекарем, описывают происходившее тогда так:
«Тащили всё, что могло сгодиться в личном хозяйстве: плуги, бороны, сбруи, мебель, зеркала… Даже урожай с полей растаскивали возами по ночам».
Сами Храповицкие к тому моменту были уже далеко. Из России они уехали спешно, без вещей и почти без денег, через революционный хаос добрались до Одессы, откуда в апреле 1919-го их вывезли французы. Позже Елизавета Ивановна напишет французскому барону и исследователю России де Баю, с которым они познакомились ещё в петербургские времена:
«Я сама была там до 5 февраля 1919 года – три раза нас хотели расстрелять, но, благодаря моему племяннику, датский консул в Москве нас спас».
Уже во Франции Елизавета осела вместе с крестником – Николаем Николаевичем Най-Пумом, человеком невероятной биографии: был он бывший сиамский подданный (нынешний Тайланд), воспитанник русской гвардии, полковник, чьим крёстным отцом был сам император. После отречения государя Елизавета Ивановна считала себя ответственной за его судьбу, поэтому они не расставались. Сначала они жили в Монте-Карло, у бывшего дворецкого, «который любезно согласился предоставить апартаменты всего за 250 франков в месяц», потом перебрались в Ментон – тихий городок на границе с Италией, облюбованный русскими эмигрантами за дешевизну и средиземноморский воздух. Там Елизавета Ивановна шила и вышивала по заказу местной элиты, чтобы платить за комнату.
«Имея миллионы в России, здесь я не могу получить ни гроша», – писала она де Баю.
«Храповицкой не отвечать (бесполезно)»
В 1925 году, спустя шесть лет после эвакуации и жизни на сущие гроши, она решила написать в Советскую Россию. Адресатом выбрала Николая Александровича Морозова – революционера-народника, учёного, человека, просидевшего двадцать пять лет в Шлиссельбургской крепости и вышедшего оттуда почётным членом Академии наук. Человека, который сам знал, что такое нищета и зависимость от чужой воли.
Точный текст письма неизвестен, но по свидетельствам оно было подробным: Елизавета Ивановна описывала своё положение обстоятельно и, очевидно, надеялась, что Морозов найдёт способ помочь или хотя бы замолвить за нее словечко. Морозов взял конверт, написал на нём резолюцию и передал секретарю: «Храповицкой не отвечать (бесполезно)».
Елизавета Ивановна об этой резолюции, скорее всего, так и не узнала – она просто не получила ответа. Подождала три года и написала снова, на этот раз крестьянам бывшего имения.
«Дорогие крестьяне, соберите сколько сможете денег»
Апрель 1928 года, Ментон, улица де ля Тур, дом семь. Елизавета Ивановна садится писать письмо в деревню Ликино Судогодской волости – туда, где когда-то было её Муромцево. За окном у нее плескалось ласковое Средиземное море, внизу росли кипарисы, но радоваться красотам ей было решительно не на что.
Письмо получилось, на мой взгляд, наивным и грустным.
«Дорогие крестьяне! Обращаюсь к вам с просьбою: соберите, сколько сможете денег и пришлите мне. Вы владеете землёй моего мужа Владимира Семёновича Храповицкого, который скончался в нищете. Я осталась теперь одна без всяких средств на самую бедную жизнь».
В конверт она вложила обратный адрес. Попросила написать, что сталось с имением. «Я всей душой с вами», – закончила она.
Скорее всего, она не до конца понимала, как прозвучат её слова с той стороны. Или понимала – но надеялась всё-таки разжалобить бывших крепостных, в очень уж сложном положении она находилась.
«Десять с половиной лет прошло, как мы вас изгнали»
26 мая 1928 года в деревне Ликино собрали общее собрание граждан. Пришли 120 человек, из них 27 женщин – цифры сии аккуратно занесены в протокол. Письмо зачитали вслух, обсудили и написали такой ответ.
«Письмо ваше нами получено. Обсудив его на общем собрании граждан села Ликино, даём следующий ответ "Вашему благородию"».
Интонация задана с первой строки – издевательское «Вашему благородию» в кавычках, как насмешка над целым миром, в котором их семьи столетиями существовали в угнетенном положении, целиком полагаясь на добрую волю хозяев .
За этим последовал длинный и жесткий ответ. Они писали про то, что «наших жён и детей выгоняли плетьми из лесу за сбор ягод и грибов», что «в 1905 году на нашу просьбу обменять землю были вытребованы стражники, урядники и по приказанию вашему за наше обращение пороли плетьми и сажали в тюрьмы», «после пожара на просьбу об отпуске леса за плату – выгоняли». За десятилетия обиды явно не затянулись.
В стиле советской газетной фразеологии они подробно написали про «праздную жизнь паразитов», где баре «раскатывались по заграницам, соря деньгами, добытыми на крови и поте крестьян». Позже исследователи установили, что тему Храповицких в районной прессе вёл журналист Лавр Молчанов, и в ответном письме встречаются в точности те же штампы, что и в его статьях. Скорее всего, перо в руки взял секретарь комсомольской организации Василий Гуров – человек грамотный, читавший нужные газеты и знавший, как должен звучать «правильный» ответ бывшей помещице.
А она спрашивала ещё и о том, что сталось с Муромцево. Ей ответили: «Там вот уже несколько лет открыт сельскохозяйственный техникум, в котором обучаются дети рабочих и крестьян». Усадьба жила. Просто уже без неё и не для неё.
Заканчивалось письмо коротко:
«Мы не можем даже и определить и попросту скажем: "Валитесь от нас к…"».
Газета «Призыв» напечатала переписку 2 июня 1928 года под заголовком «Письмо старосветской помещицы и ответ советских крестьян». Публикация имела успех.
Безымянный оссуарий в Ментоне
Елизавета Ивановна Храповицкая умерла 1 мая 1935 года – через семь лет после того письма. Ей было 78 лет. Най-Пум похоронил её на кладбище Трабюке и купил концессию на пятнадцать лет. Потом уехал в Париж, где умер сам. Продлевать концессию было некому, и останки Храповицкой перенесли в общий оссуарий – место которого на кладбище сейчас никто точно не знает.
Сотрудники Владимиро-Суздальского музея-заповедника искали её могилу несколько лет. Заместитель генерального директора Мария Родина несколько раз ездила в Ментон, писала запросы в мэрию – безрезультатно. Ответ пришёл только в 2014 году, из муниципального архива: четыре документа с неожиданными подробностями. Оказалось, что Храповицкая родилась не в России, а в Италии, и девичья фамилия у неё была не Головина, как она сама писала, а Чоглокова. Жила она на улице де ля Тур в доме номер семь. Мария Родина нашла этот адрес, постояла перед домом – поговорить с нынешними хозяевами не вышло.
Вот такая курьезная и по-своему трагическая история о наивности одной помещицы. Урока или душещипательного вывода из этой истории извлечь сложно, так что оставим статью просто как единственный в своем роде рассказ о людях из разных миров, которых, каждого по своему, съедала своя незаживающая душевная боль.
Дорогие друзья, ваш лайк очень ценен! Не забывайте про него, пожалуйста, это несложно и бесплатно ☺️