Я был женат на хорошей женщине, и честно любил её. Мы не хотели детей, об этом ясно говорили ещё до свадьбы. Для меня это было не “давай подумаем”, а именно “нет, не хочу”. Я вырос в большой семье, видел, как люди борются за каждый кусок хлеба, у меня нету ни дня, когда я не вспоминал бы нищету, когда я учился и одовременно растил двух младших братьев, которых забрал от пьющих родителей. Я твёрдо решил: свою жизнь проведу не ради детей, а ради себя. Хочу нормальной свободы, нормальных денег, чтобы не думать о том, что в кармане нету, а ребёнка тошнит от нервов матери.
Жена говорила, что тоже не хочет детей.
У неё в роду были шизофреники, а две родственницы умерли после родов. Она боялась, что ей станет плохо, что либо она, либо ребёнок… Она не хотела рисковать, и я её понимал. На этом мы и сошлись: хотим друг друга, хотим нормальную жизнь, без детей. Мы жили хорошо: путешествовали, где‑то на неделе, куда‑нибудь вырвались, иногда на выходные, иногда на пару дней. Была страсть, была любовь, не было того бесконечного быта, когда всё крутится вокруг чужого ребёнка.
Потом мне было 36, ей — 32. Я считал, что всё идёт более‑менее по плану. И вдруг она начала говорить о детях. Сначала это было как “вдруг подумала”, потом как “может, нам всё же попробовать?”. Я понимал, что позиция у меня не меняется. Мне и так было хорошо. Я не хотел этого ребёнка, не просил, не верил, что он сделает меня счастливее. А вот жена как будто взвилась. Она стала раздражённой, злой, прямо как человек, которому отказывают в чём‑то жизненно важном. Я почувствовал, что что‑то не так.
Я понял, что она не пьёт таблетки, как обещала. Она делала вид, что всё под контролем, но время шло, тест показал положительный результат. Я говорил ей честно: “Я не хочу этого ребёнка. Не проси меня делать вид, что это нормально”. Она плакала, упиралась, говорила, что для неё это уже судьба, что она уже решилась. Я не поменял свою позицию, но и не заставлял её делать аборт, если она не смогла. В итоге она родила.
После родов я честно пытался привыкнуть к сыну. Я понимал, что так нельзя, что нужно что‑то делать, что лишить ребёнка отца нечестно. Но он меня раздражал. Вечный плач, крик, темнота, когда я не могу нормально выспаться даже в другой комнате, потому что мне всё равно не спится. Я ворачивался, смотрел на него, и не видел ни любви, ни нежности. Я видел только усталость, деньги, которые нужно тратить, бесконечные обязанности. А жена… она стала другой. Я не мог простить её обмана. Что бы она ни говорила, что она “перепугалась”, что потом решила, что это её шанс — для меня это был обман.
Когда сыну было почти три года, мы развелись.
Я вообще не чувствовал ничего к нему, хоть он был очень похож на меня. Те же глаза, те же черты лица. Но я видел в нём не себя, а бремя, которое я не просил. Я чувствовал, что мне нужно больше денег, чтобы как‑то жить, чтобы не полностью зависеть от жены, чтобы не чувствовать себя виноватым. Я не мог. Это было не моралью, не принципами, а просто силы не хватало. Мы разошлись.
Платил алименты, как обязала меня жизнь и закон. Но видеть сына не хотел. Хотя жена присылала фотографии, писала, звала в гости. Я всё равно не шёл. Я думал, что ребёнок не виноват, но я не могу смотреть на него и не чувствовать злости к себе и к ней. Я просто не хотел расставаться с новой жизнью, которую себе строил.
Когда мне было 47, я встретил другую женщину. Мы поженились, у неё уже была взрослая дочь от первого брака, которая жила отдельно. Она уже взрослая, сама за собой, и я не чувствовал себя лишним отчимом. И вот тут я вдруг сам захотел ребёнка. Я не могу объяснить, что со мной произошло. Всё, о чём я говорил раньше, что “не хочу”, что “не готов”, куда‑то ушло. Я просто захотел стать отцом. Может, потому что уже почувствовал себя более‑менее свободным, может, потому что по‑другому начал смотреть на жизнь.
Ей было 39. Она тоже не хотела, но согласилась. Она говорила, что это будет последний шанс, что ей страшно, что у неё не так много времени. Я не просил, я… просто очень хотел, чтобы она родила. Мы не были идеальными, но между нами не было того обмана, который был в первом браке. Она понимала, чего боятся, что может быть, но всё равно решилась.
Она родила дочку. Сейчас ей два года. И я в ней души не чаю. Я называю её принцессой, своей хорошей, любимой, самой дорогой и родной. Я, конечно, как дурак, покупаю ей игрушки, куклы, всё, что она только посмотрит. Я хочу возиться с ней, сидеть на полу, играть, слушать, как она говорит, даже если это ещё не совсем слова. Я не могу на неё наглядеться. Я не хочу её оставлять, я не хочу, чтобы она плакала, я не хочу, чтобы ей было плохо.
Бывшая жена упрекает меня.
Она ненавидит меня за то, что не общаюсь с сыном. Она говорит, что я “показал, какие я ценю отношения”, что он вырос, наверное, ненавидит меня. И, возможно, она права. Я не был с ним рядом, я не учил его читать, не водил в поликлинику, не видел, как он смеётся от мультиков. Я просто перевожу деньги и живу другой жизнью.
Я не могу смотреть на него без чувства вины. Я не могу сказать, что он не нужен, но я не могу сказать, что он родной. Он не тот ребёнок, которого я хотел, он не тот, что я сам выбрал. И вот в этом, наверное, и корень всей проблемы. Я не решил её до конца, я не дошёл до разговора, который мог бы что‑то изменить. Я просто ушёл, как будто закрыл дверь.