Творчество Андрея Иванова-Другого невозможно понять вне его органичного и сложного диалога с христианством. Как он сам про себя говорит: «Я христианин, который задаёт вопросы». И именно это «задавание» выводит его произведения на новый уровень этики. Рассказы автора на религиозную тему – не проповедь и не догма, а скорее литературно-философское исследование.
В эту область изысканий писателя привела сама жизнь, вернее, как он признаётся, разочарование в ней и отчаяние, смешанное с любопытством, а также желание изучить, насколько сильно вера и жизнь способны переплестись, стать единым целым.
И рассказ «Уха с молоком. Подаяние себе» становится идеальной иллюстрацией такого подхода, перенося евангельские категории в контекст территории, где «повреждение, оскудение, обесценивание стали привычными».
Этим обусловлен и выбор героев: рассказчик – оказавшийся на провинциальной станции Шалабов, его собеседник – «нищий» Михаил и их случайная попутчица, «юродивая». Странная компания автора напоминает людей с социальной окраины, но это только на первый взгляд.
Сюжет построен вокруг почти ритуального акта милостыни. Однако классическая схема «дающий – принимающий» здесь быстро размывается и переворачивается. Рассказчик не просто подаёт – он словно ищет знакомства с «нищим», вкладывая в действие личный смысл. Акт подаяния становится для него не жестом сверху вниз, а попыткой восстановить утраченную связь с миром, спастись от собственного внутреннего одиночества и опустошённости. За символическую плату в 50 рублей рассказчик получил право на человеческий разговор, участие в чужой, фантасмагорической судьбе, пусть даже одном её эпизоде.
При этом ключевая фигура здесь – вовсе не рассказчик, а именно Михаил, этот герой становится главным воплощением авторского богоискательства. Он – не святой и не юродивый в чистом виде, он, скорее, приземлённый богочеловек со своими странностями и неприкаянностью. Его имя отсылает к архистратигу, а городская сумасшедшая прямо называет его: «Архангел Михаил». Он, при наличии близких родственников и своего дома, любит быть среди людей. Михаил не творит великие чудеса, лишь просто и буднично собирает и сохраняет то, что система беспощадно перемалывает. В его холщовых сумках – «несбывшиеся» мечты и ожидания людей, а также «невоплощённые души».
Весь рассказ можно прочесть как современное, притчевое евангелие, списанное с жизни русской глубинки в тяжёлые для неё времена. И герои этой истории появляются здесь как раз для того, чтобы помочь простым людям пережить ужасающую катастрофу, которая на них так внезапно обрушилась. В рассказе – свои «апостолы» с миссией, своя «блаженная» с щекоткой, мытыми конфетами и яйцом, покрашенным молоком, и своя «тайная вечеря», отражённая в разговоре на бульваре.
И богоискательство здесь – это не столько путь к Богу, сколько путь к человеку, к поиску самого себя, а вера – вопрос, поставленный самой жизнью: как остаться человеком в мире, где варят «уху из мелких карасей с молоком», потому что «больше нечего»? Как нести своё и чужое «несбывшееся», не согнувшись окончательно?
Текст не даёт прямых ответов, и в этом – задумка автора. Иванов-Другой пишет своё произведение, словно картину, предлагая читателю самому прочувствовать и прожить то, что он видит, найти скрытые смыслы.
Дополнить… Евангелие
«Богоискательские вещи» [произведения] автора, как он их сам называет, показывают драматургию жизни через религиозный контекст. И другой рассказ Иванова-Другого «Дополнение к Евангелию» как раз уходит в обширную и таинственную глубь канона, в самую его сердцевину.
Писатель через метод вопрошания исследует новый опыт сына Божьего в момент его одиночества. Что происходило в период, когда Христа оставили в гроте, закутанного в саван? К этому вопросу автор подталкивает своего читателя.
Весь рассказ построен на рассуждениях Христа, на потоковом сознании травмированной и уставшей души. При этом Иванов-Другой намеренно делает его образ человеческим, со своими сомнениями и обидами, страхом и даже соблазном мести – всего того, что так присуще людям. Так, герой вспоминает свой крик на кресте: «Боже мой, зачем Ты меня оставил?» – и осознает его как человеческую, почти детскую обиду. «Я поступал как обидчивый ребёнок, желая внутри себя, чтобы мы навсегда с ним оставались отцом и сыном». И тут же сожалеет о непрожитой человеческой жизни.
Именно через эти чувства Иванов-Другой показывает Христа максимально близким к слабым, сомневающимся, обиженным людям. А финальной строкой произведения – «Я... заснул до поры…» – писатель словно хочет сказать, что спасение рождается не из всемогущества, а из преодоления человеческой немощи, из согласия продолжить путь, даже исчерпав себя.
Не умалиться самому
Трагическим развитием и проверкой богоискательской проблематики становится повесть «Умаление фенечки», где герои сталкиваются уже не с бытовой неустроенностью, а с настоящей апокалиптической реальностью современной войны. Уникальный артефакт – фенечка, сплетённая из нитей плащаницы и дарующая силу воскрешения, – попадает в мир, где смерть системна и подобна конвейеру.
Автор создаёт притчу о наследнике чуда в мире, где чудо обесценилось. Сюжет разворачивается на линии фронта, где проводник с необычным прозвищем Домысливать, или кратко – Дом, ведёт троих «туристов войны» через опасную зону. И на нём – огромное бремя ответственности не только за этих троих, но и в целом за жизни людей. Ведь Дому каждый раз приходится делать выбор: достоин ли человек воскрешения.
И это сложно для героя, нередко он находится в тупике, поскольку власть над жизнью других давит на него непосильной ношей и прорывается в его помыслы: «Только бы не применять повязь как оружие! Не оружие!.. Или, может, бабахнуть сразу по всем и закончить это всё?!»
А фраза на выщербленной от выстрелов стене в заброшенной школе – «…мерть стоит того, чтобы …ть!» – становится центральной аллегорией. Читатель вместе с героем додумывает: «жить», «быть», а герою в голову приходит горькое: «выть».
Финал – гибель подопечных и решение Дома отпустить нити, не совершая чуда. И здесь нет предательства, скорее, это некая демонстрация того, что даже чудо оказывается бессильным перед лицом всепоглощающего системного зла. «Умаление» в заглавии – это истощение не только ткани реликвии, но и самой возможности веры в её спасительный смысл в мире, сошедшем с ума. Как замечает автор в интервью, его тексты ходят по широкой этической шкале, и «Умаление фенечки» – это точка на краю, где вопрос «Как поступить?» остаётся, как часто бывает в жизни, без чёткого ответа.
В мире, где, по словам его героя, «изо всех сделали юродивых», а понимание «выражалось в молчании», такое настойчивое, «перпендикулярное» вопрошание становится последней формой сопротивления и последней надеждой. Как сказал сам автор, его тексты «направлены на победу светлых сил над тёмными» через переживание и мысль о том, что даже в самом мрачном сюжете, в самом отчаянном вопросе звучит тихий, упрямый голос, отказывающийся примириться.
Через свои тексты Иванов-Другой пытается «сыграть с жизнью вничью», и, возможно, в этой игре сокрыта главная причина его философско-литературных поисков.
Упомянутые в статье рассказы:
Уха с молоком. Подаяние себе — ЛЕС: Литературный онлайн-журнал
Дополнение к Евангелию | Андрей Иванов-Другой | Проза | Топос - литературно-философский журнал
