Нина Васильевна знала цену своей даче.
Не в рублях — хотя и в рублях тоже знала, не слепая, объявления в интернете читать умеет. Она знала другую цену: тридцать семь лет жизни. Столько они с Колей вкладывали в этот участок — сначала корчевали, потом строили домик, потом сажали яблони, потом обустраивали веранду, потом снова перестраивали, потому что первый раз вышло криво. Коля не стало шесть лет назад. Яблони остались.
С мая по октябрь Нина Васильевна жила на даче. Огород, грядки, тишина. В городе она чувствовала себя гостьей — здесь была дома. Здесь было всё, что осталось от той жизни, которую они строили вместе с мужем.
Дети говорить о продаже начали два года назад.
Сначала осторожно — вскользь, между делом. Сын Андрей как-то сказал: мам, может, не езди в этом году, отдохни. Дочь Оля добавила: тяжело же одной, таскать, копать. Нина Васильевна отвечала уклончиво: нормально, не тяжело, я привыкла. Тема уходила.
На следующий год вернулась — настойчивее.
— Мам, ну посмотри на себя, — говорила Оля. — Давление у тебя, колени болят. Зачем тебе все эти грядки?
— Грядки — это не нагрузка, — отвечала Нина Васильевна. — Это удовольствие.
— Мам, ну какое удовольствие? Ты устаёшь.
— Я на диване тоже устаю.
Андрей вздыхал. Оля поджимала губы. Разговор заканчивался ничем.
Этой весной они пришли вместе.
Нина Васильевна увидела их в дверях — оба, в один день, без предупреждения — и сразу поняла: договорились. Так просто не приходят. Андрей обнял мать, прошёл в комнату, сел. Оля поставила на стол какой-то пакет — сок, печенье, принесла для вида. Устроились по обе стороны от матери. Нина Васильевна смотрела на них и ждала.
Андрей достал телефон, полистал, развернул экран к матери.
— Мам, смотри. Я тут поизучал. Участки в вашем районе сейчас очень хорошо идут. Вот — соседний садовый товарищ проданный, вот — почти такой же участок, ушёл за два месяца. Цена хорошая, мам. Очень хорошая.
Нина Васильевна посмотрела на экран. Цифра была крупная. Она это знала и без Андрея.
— Вижу, — сказала она.
— Мам, — Оля взяла её за руку, — мы же за тебя переживаем. Тебе туда ездить, сумки таскать, воду носить. Сердце — это не шутки. Продай, а? Пока цены хорошие.
— И что потом? — спросила Нина Васильевна.
— Как что? — Оля переглянулась с братом. — Деньги ведь будут.
— Деньги будут, — согласилась Нина Васильевна. — У кого?
Снова переглянулись.
Андрей отложил телефон. Потёр колено. Сказал немного тише:
— Мам, ты же понимаешь, что нам тоже сейчас непросто. Я машину брал — ну, ты знаешь. Кредит ещё не закрыт.
— Знаю, — сказала Нина Васильевна.
— И у Оли ремонт сейчас. Серьёзный, не косметический.
— Знаю и это.
— Мам, — Оля заговорила быстрее, — мы не просим тебя просто так отдать. Ты же мать, мы дети. Мы бы помогли тебе, с чем нужно, купили бы тебе, что надо. Но ты же видишь — нам сейчас тяжело.
Нина Васильевна смотрела на дочь. Потом на сына. Потом снова на дочь.
Помолчала.
— Значит так, — сказала она спокойно. — Я вас слушала. Теперь вы меня послушайте.
Они замолчали.
— Андрей, ты полгода назад брал кредит на машину. Большой. Ты сам мне говорил. Оля затеяла ремонт — Серёжа мне рассказывал, я не выпытывала, само вышло. — Она сложила руки на столе. — Дача стоит хорошие деньги — вы мне только что показали, сколько. Два плюс два складывается без калькулятора.
— Мам, — начал Андрей.
— Я не договорила.
Он замолчал.
— Вы говорите — здоровье, давление, тяжело одной. Может, и правду говорите — я не знаю, что у вас в голове. Но деньги там тоже есть. Это я знаю точно.
— Мам, ну мы же не чужие, — сказала Оля. — Мы семья.
— Семья, — согласилась Нина Васильевна. — Именно поэтому говорю прямо, а не хожу вокруг да около.
Молчание за столом было неловким.
— Дачу я не продам, — сказала Нина Васильевна. — Ни сейчас, ни через год. Там папа каждый гвоздь забивал. Там яблони, которые мы с ним сажали. Я пока хожу — буду ездить. — Она встала, одёрнула кофту. — Чай будете?
***
В мае она уехала на дачу.
Первое утро было холодным — апрель ещё не совсем отступил, трава влажная, земля тяжёлая. Нина Васильевна надела старую куртку, вышла на крыльцо с кружкой чая. Огляделась.
Яблони стояли голые, но уже с почками. Грядки ждали. Она открыла окна, прошлась по комнатам. Поправила занавеску. Потрогала старый стул, на котором Коля всегда сидел вечерами.
Всё было на месте.
Она взяла лопату.
***
Андрей позвонил в июне.
— Мам, ты как?
— Хорошо. Огурцы пошли.
— Хорошо. — Пауза. — А нас угостишь огурчиками?
— Привезу.
— Спасибо. Ты это — не надрывайся там.
— Не надрываюсь.
Нина Васильевна положила трубку. Постояла. Поливать пошла.
В июле приехала Оля — одна, без Серёжи. Позвонила заранее, спросила: можно? Нина Васильевна сказала: приезжай, конечно.
Дочь приехала в субботу утром — в джинсах, в удобных кроссовках, без маникюра. Осмотрелась, прошла по огороду, потрогала листья помидоров.
— Хорошие какие, — сказала она.
— Сорт хороший. Папин любимый.
Помолчали.
— Мам, давай я прополю что-нибудь. Скажи где.
— Вон грядка.
Оля взяла тяпку. Работала молча, аккуратно, без лишних вопросов. Нина Васильевна занималась своим, поглядывала на дочь.
В полдень пили чай на веранде. Оля держала кружку двумя руками, смотрела на яблони.
— Мам, — сказала она наконец. — Ты тогда права была. Про деньги.
Нина Васильевна молчала.
— Мы, конечно, и правда беспокоимся. Но и про деньги думали — это правда. — Оля не смотрела на мать. — Ремонт большой, я не рассчитала. Серёжа нервничает. Я нервничала. Вот и.
— Вот и, — повторила Нина Васильевна.
— Прости нас.
— Вы мои дети, — сказала Нина Васильевна. — Что с вас взять?
Это было не осуждение. Оля подняла голову, посмотрела на мать. У той было обычное лицо — без обиды, без торжества. Просто лицо человека, который знает больше, чем говорит, и давно к этому привык.
— Ещё чаю? — спросила Нина Васильевна.
— Да, — сказала Оля. — Спасибо.
Уехала она вечером. Погрузила в машину пакет с огурцами, банку варенья, оставшуюся с прошлого года, пучок укропа. У калитки обернулась.
— Мам, я в следующие выходные снова приеду. Если ты не против.
— Приезжай, — сказала Нина Васильевна. — Смородина поспеет к тому времени.
Оля кивнула. Уехала.
Нина Васильевна постояла у калитки. Посмотрела на дорогу — пыль от машины уже осела. Потом повернулась и пошла обратно. Яблони стояли тихо, тяжелея от первых завязей. Вечер был тёплым, птицы ещё не смолкли.
Она прошла по дорожке, поднялась на крыльцо, остановилась.
Вот здесь Коля красил перила — в последний раз красил, в то лето. Говорил: давай в зелёный, она согласилась. Перила до сих пор зелёные, краска кое-где облупилась, но держится.
Нина Васильевна провела по ним рукой.
Как можно продать это? Отдать чужим людям, которые, может, снесут домик и построят новый, без этих перил, без этих яблонь, без всего. Чтобы закрыть Андреев кредит и Олин ремонт?
Нет.
Она зашла в дом, поставила чайник. Достала тетрадку — записывала, что надо сделать, привычка с молодости. Написала: побелить яблони, подправить забор на южной стороне, купить плёнку для теплицы.
Список был длинным. Это было хорошо.
Значит, есть чем заниматься. Значит, есть куда приезжать. Чайник закипел.
Нина Васильевна заварила чай, вышла на веранду, села на Колин стул.
Смородина за оградой темнела — дней через десять будет готова. Оля приедет. Может, и Андрей выберется.
Она подождёт.
А дача никуда не денется.