В отношении к Парижу мир давно расколот на две крайности: одни грезят «увидеть его и умереть», другие — скептично пожимают плечами, уверяя, что «мы там ничего не видели». Я долгое время сознательно причисляла себя ко вторым. Мои знания о Лувре, музее д’Орсе и значении французской цивилизации были академически безупречны, но сердце молчало. Париж оставался для меня красивой, но чужой декорацией.
Если бы не два обстоятельства — мистическая книга Ясмины Михайлович «Парижский поцелуй» и приглашение компании «Ив Роше», — я бы так и не узнала, что этот город умеет влюблять в себя до дрожи.
Открытие Парижа началось для меня не с аэропорта Шарль-де-Голль, а с белградского Дорчола, где Ясмина Михайлович — мудрая спутница великого Милорада Павича — вручила мне ключ от своего города. Её книга стала моим тайным путеводителем, неким эзотерическим атласом. Ясмина писала не о туристических маршрутах, а о невидимых связях, о «парижском поцелуе», который оставляет след на судьбе. Именно благодаря ей я вознамерилась прикоснуться к чудесам, которые обычно скрыты от глаз суетливого туриста.
Моим проводником в городе стала Ирина Леонидовна — петербурженка по происхождению и энциклопедист по призванию. Она была готова водить меня по следам «Кода да Винчи» Дэна Брауна, но мой запрос её озадачил: мне нужен был Париж Ясмины. Мы начали с церкви Сен-Сюльпис. Громада XVII века, соперничающая с Нотр-Дамом, поразила меня не столько своими масштабами, сколько столбиком-указателем солнечных часов, по которому когда-то определяли даты равноденствия. В этих стенах крестили Бодлера и венчали Гюго — здесь само время казалось осязаемым. А когда мы вышли на улицу, Ирина Леонидовна кивнула на дом напротив: «Там живет Катрин Денев». В этом и есть магия Парижа: здесь история и великая повседневность соседствуют через дорогу.
Но главной моей целью был Музей Клюни — Музей Средневековья. Я шла туда ради знаменитых шпалер «Дама с единорогом», о которых так пронзительно писала Ясмина Михайлович. В затемненном овальном зале, на сияющем огненно-красном фоне, передо мной предстали шесть гобеленов. Пять из них — аллегории чувств: Зрение, Слух, Вкус, Обоняние, Осязание. Дама на них то смотрится в зеркало, то играет на клавесине, то касается рога единорога.
Шестой гобелен — «По моему единственному желанию» — самый загадочный. На нем девушка кладет колье в ларец, что трактуется как отказ от страстей. Я стояла перед ними, затаив дыхание, чувствуя, как реальность Ясмины Михайлович становится моей реальностью.
Когда бесконечные километры музейных залов начинают утомлять, есть одно проверенное лекарство — кафе «Анжелина» на рю Риволи. Нам удивительно повезло: вопреки всем рассказам о бесконечных очередях, мы вошли туда сразу, словно город сам распахнул перед нами двери. Переступить порог этого кафе — значит совершить прыжок в «Прекрасную эпоху». Обстановка в стиле арт-деко здесь сохранилась в своём первозданном великолепии: высокие зеркала в золоченых рамах, мягкий свет и мраморные столики, создающие то самое ощущение art de vivre.
Но главное, ради чего сюда приходят, — легендарный горячий шоколад «Африканец». Это густая, тягучая, бархатистая материя, рецепт которой держится в секрете уже более века. Вам приносят изящный фарфоровый сливочник и маленькую пиалу с белоснежными взбитыми сливками — легкими, как облака. Особое тепло этому месту придают люди. Нас обслуживала удивительная официантка — женщина в возрасте, чья профессиональная грация и спокойная доброжелательность моментально сняли всю дорожную усталость. В её милой улыбке и том, как она расставляла фарфор, чувствовалась старая парижская школа — достоинство и искреннее гостеприимство без тени суеты. Она казалась хранительницей этого ритуала, помнящей времена, когда за этими же столиками сидела Коко Шанель.
Но был в нашем маршруте и другой адрес, пропитанный духом интеллектуального Парижа. Прямо у площади, носящей имена Жана-Поля Сартра и Симоны де Бовуар, находится легендарное кафе Les Deux Magots. Если «Анжелина» — это праздник десертов, то «Маго» — это настоящая цитадель экзистенциализма.
Именно здесь всё осталось так, как было при Сартре: те же знаменитые красные кожаные диваны и та самая особая атмосфера, где мысль кажется важнее меню. Ритуал здесь сохранился удивительный и глубоко демократичный: на столах в плетеных корзинках неизменно стоят крутые яйца.
В середине прошлого века это было не просто украшение, а самый дешевый и сытный способ перекусить для «бедных гениев». Сартр и Бовуар могли часами сидеть над своими рукописями, чистя эти простые белые яйца прямо за столом. Официант в конце вечера просто подсчитывал количество пустых скорлупок и вносил их в счет. Глядя на эту нарочитую простоту на фоне пафосного Сен-Жермен, ты кожей чувствуешь подлинность истории. Здесь не принято спешить — здесь кофе пьют для того, чтобы продлить жизнь идей, родившихся между глотком эспрессо и этой самой корзинкой на столе.