11 апреля - день памяти узников концлагерей
Глава из книги "Помните, что все это было"
Я не могу сказать, как зовут этого человека и как он попал в плен. Но одно знаю точно: с первых же минут ему в горло вцепился страх. Это был не такой страх, когда боишься отвечать у доски, потому что весь вечер играл с пацанами в ножички, а про уроки и не вспомнил. Это был не тот страх, когда ты обливаешься холодным потом в зубоврачебном кресле, пока врач насаживает своё жуткое сверло на носик бормашины. И не тот, когда тебя, испуганного, дрожащего, подталкивают к гробу с бабушкой, чтобы ты поцеловал её мёртвые глаза. Этот страх заполнил уже всё его существо: он распирал желудок, лёгкие, сердце. Он понял, что сейчас начнёт задыхаться, воздуха не хватало. И тогда вдруг вспомнил молитву, которую бабушка читала тихонько, чтобы невестки и сыновья не слышали. А он слышал. И запомнил. «Отче наш, иже еси…» Как дальше?! Зажмурив глаза и сжавшись в комок, он взмолился: «Господи, помоги! Не посылай мне таких испытаний, я не знаю, как я смогу это выдержать, как поведу себя в беде!»…
От голода распухли ноги. Отекало всё тело. Баланда, которую называли супом, не насыщала. Голод отнимал последние силы, затуманивал сознание. Жевали всё, что попадало под руку, потом мучились от страшных резей в животе. Он однажды украл у капо все припрятанные куски хлеба, специально следил, куда тот их засовывает. Съел всё, за один присест. Его страшно били, а ему было наплевать: он был сыт. И сделал бы это снова.
Нет, он не был уверенным в себе смельчаком. Ведь сколько ни ждёшь смерти, всегда цепляешься за последний шанс, даже на виселице, с накинутой на шею петлёй, — а вдруг… Он мог украсть, мог пойти на обман, чтобы ещё хоть на миг продлить эту свою никчемную жизнь. Но ни разу ему даже в голову не пришла мысль выйти из строя, когда немцы предлагали перейти к ним на службу. Достаточно было сделать только шаг. И сразу изменилось бы всё: еды бы стало сколько хочешь, ему бы выдали новенькую униформу. Товарищи по несчастью сомневались, делились с ним: согласимся, а потом к своим удерём, когда через линию фронта перебросят. Он так не думал.
Хотя, нет, думал. Думать-то никто не запрещал. Но нечёткие эти мысли встречали в нём самом такое противодействие, что он резко приходил в себя, ещё и головой мотал, стряхивая всякую пакость. Не представляю, какой нужно было обладать выдержкой, чтобы так себя держать в руках.
Я часто слышу, читаю: как бы повели себя мы, окажись на их месте? Глупости, сейчас не то время. Но они тоже думали, что живут в цивилизованном обществе. Ну так всё-таки? Я пробую вспомнить случаи, когда от меня требовалось владеть собой. Смех, да и только! И вспоминать не хочется. И как мне тогда понять, что ощущал этот человек? Страшно теперь уже мне. Страшно, что взялась объяснять то, что не впускаю в свою душу, ибо с такого расстояния, на котором уже нахожусь я и все мы, всё кажется нереальным, разломанным на куски, из которых слеплен курс школьной истории. И вдруг тебя словно озаряет, и ты видишь всю изуверскую беспощадность целого.
И я нахожусь в жутком напряжении, я всё время жду: вот сегодня он выйдет из строя, попросит разрешения поговорить с офицером. У него ещё остаётся выбор. И он ещё остаётся самим собой.
***
— Скорее всего, этот человек попал в шталаг.
— Что это — шталаг?
— Так назывались лагеря для военнопленных. Впервые о том, что существовали вот такие шталаги, я услышала тоже не так давно, когда начала собирать материалы для этой книги.
... В Аушвице заканчивались все моральные нормы. Вместо них господствовал «выбор из ничего», как написал ученый Лоуренс Лангер.
У советских военнопленных там вообще не было никакого шанса на жизнь. Почти сразу же после вторжения гитлеровской Германии в Советский Союз в концлагерь Аушвиц стали транспортировать советских военнопленных. Это были несколько сотен комиссаров, выявленных в шталагах. Из одного ада они попадали в другой. И обращались с ними совсем по-другому. Намного хуже.
— Почему?
— 17 июля 1941 года начальник РСХА Рейнхард Гейдрих издал оперативный приказ №8. В нем содержались указания для айнзатцгрупп полиции безопасности и СД по проведению «чисток» среди советских военнопленных. Гейдрих подчёркивал, что эти меры предпринимаются с целью освобождения вермахта от пленных, которые рассматривались как «большевистская движущая сила», а также для защиты немецкого народа от «большевистских подстрекателей». Гейдрих обращал особое внимание на запрет проводить казни этих лиц в лагерях военнопленных или в непосредственной близости от них. Причиной этого, вероятно, были опасения вызвать волнения среди остальных пленных либо даже спровоцировать их восстание. 8 сентября 1941 года была издана «Инструкция по обращению с советскими военнопленными», в которой говорилось: «Особые условия кампании на Востоке требуют особых мер…» Эти особые меры означали казни, которые проводились в концентрационных лагерях. Одним из таких лагерей, куда направляли пленных, чтобы их ликвидировать, был Аушвиц.
По количеству выданных узникам номеров установлено, что в лагере было зарегистрировано одиннадцать тысяч девятьсот шестьдесят четыре советских военнопленных. Кроме этого, по приблизительным подсчётам, в лагерь доставили не менее трёх тысяч красноармейцев, которые были убиты без внесения в учётную документацию. Таким образом, в лагере в общей сложности находились около пятнадцати тысяч взятых в плен солдат Красной армии. Несколько сотен были вывезены из лагеря, несколько десятков бежали, значит, число советских военнопленных, умерших и убитых в лагере, составляет более четырнадцати тысяч человек. Из этого числа в течение первых пяти месяцев погибло восемь тысяч триста двадцать человек, часть из них убили при помощи газа, часть расстреляли, а остальные погибли от истощения. Одним из доказательств этого преступления стала сохранившаяся книга регистрации умерших, которая сейчас находится в архиве музея.
Известно, что именно на советских военнопленных был опробован новый способ умерщвления. В начале сентября 1941 года в подвалах блока 11 впервые применили препарат «Циклон Б». Так погибли шестьсот советских военнопленных и около двухсот пятидесяти польских узников. Затем продолжили массовое убийство в морге при крематории, бывшем бункере с амуницией: раздетых людей вводили в морг, якобы для дезинфекции. Газ впускали через отверстия в потолке. Там погибли ещё девятьсот советских военнопленных.
В последующие недели в Аушвиц привозили группы советских солдат, которые уничтожались в крематории без учёта в лагерных документах. Упоминается об этом в немногочисленных рассказах бывших узников, показаниях эсэсовцев Рудольфа Хёсса и Максимилиана Грабнера. Но установить точную численность этих групп невозможно.
Во второй половине сентября 1941 года часть территории главного лагеря была выделена под лагерь для советских военнопленных. Привезённые из шталагов, они должны были работать на строительстве лагеря военнопленных, на полях выселенной деревни Бжезинка. Скорее всего, такой лагерь строился для того, чтобы использовать помещённых туда военнопленных в качестве рабочей силы.
Осенью 1941 года работы для пленных на территории основного лагеря Аушвиц было мало. Но планы нацистов по развитию промышленных предприятий в районе Освенцима оставались грандиозными. Крупные инвестиции обещал концерн ИГ Фарбен, концерн Круппа рассматривал возможность строительства фабрики амуниции. Кроме того, в районе Освенцима планировалось построить фабрику военного оснащения, показательные сёла для немецких переселенцев, казармы моторизованного полка СС, провести мелиорацию близлежащих земель и так далее. Все эти работы должны были выполнять советские военнопленные, которых уже в октябре 1941 года планировалось завезти в лагерь в количестве ста двадцати пяти тысяч человек.
Аушвиц был не единственным концентрационным лагерем, куда осенью 1941 года привозили советских военнопленных. Их отправляли также в Маутхаузен, Ноейнгамме, Флоссенбюрг, Бухенвальд, Гросс-Розен, Заксенхаузен и Люблин. В начале войны власти Третьего рейха приказывали относиться к военнопленным как к врагам, которые подлежат уничтожению. Поэтому как рабочую силу их не использовали, разве что временно. Нацисты опасались, что использование военнопленных для нужд немецкой экономики может способствовать проникновению коммунистических идей в немецкое общество. Но уже осенью 1941 года советских военнопленных стали отправлять на работы в концентрационные лагеря.
Однако вскоре оказалось, что эти лагеря не были готовы обеспечить работой несколько десятков тысяч захваченных в плен красноармейцев, к тому же находившихся в ужасающем физическом состоянии. Там царили крайне тяжёлые условия жизни и труда, которые ускоряли смерть военнопленных. Но коменданты лагерей не предпринимали никаких попыток изменить ситуацию, будучи убеждёнными, что «ресурсы» советских солдат в плену у вермахта практически неисчерпаемы. Такой же подход наблюдался и в концлагере Аушвиц.
Военнопленные, которых признали трудоспособными, работали на раскорчёвке деревьев, выравнивании и мелиорации территории, строительстве дорог, возведении фундаментов под бараки. Они также разбирали дома, оставшиеся после жителей окрестных сёл, выселенных весной 1941 года, добывали гравий, перевозили и переносили различные строительные материалы, разгружали железнодорожные вагоны, закладывали картофель и свёклу в бурты. Эти работы проводились зачастую в ужасных погодных условиях, без соответствующей одежды, сопровождались постоянными издевательствами и побоями со стороны капо и эсэсовцев и ускоряли гибель большинства пленных. Почти ежедневно в конце работы в лагерь возвращались конные повозки и грузовики, заполненные телами умерших или убитых военнопленных. Трупы складывали около блока 24, а во время вечерней поверки засчитывали в наличный состав блоков, в которых пленные жили до своей гибели. После поверки тела переносили в лазарет, где факт смерти отмечался в так называемой книге учёта умерших.
Вот послушай, что вспоминали те, кто остался в живых. Из рассказа Францишка Берната, бывшего советского военнопленного №1261:
«[На работу] […] мы ходили в своих изношенных комплектах униформы, но бельё нам не вернули. Поэтому мы носили только армейские гимнастёрки и штаны. На гимнастёрках нам сзади нарисовали большие буквы «SU». Это была краска жёлтого цвета, на шароварах нам дополнительно нарисовали лампасы. […] Впрочем, когда нас привезли в Освенцим, […] я лишился всей своей прежней одежды. Позже нам выдали комплекты униформы, но швыряли по одной штуке, хватая то, что попадалось под руку. Поэтому мы ходили в форме, которая не соответствовала росту».
Кроме того, военнопленные жили в жутких условиях, в бараках по 1200–1300 человек. Одежда не защищала от холода, не было белья. А первые два месяца их содержали в каменных бараках абсолютно голыми.
Вот что вспоминал Станислав Александро́вич, бывший советский военнопленный №2123:
«Нашу группу военнопленных разместили в блоке 12. Я жил в штубе (комнате) […] по левой стороне коридора, у самого входа. Нас было в комнате более ста десяти человек. Там имелись трёхъярусные кровати, сенные тюфяки, одеяла. Не было никаких простыней. Нам, голым, разрешили занять места на кроватях по два человека на каждом ярусе. Остальные, кому не хватило места, лежали на полу. В течение приблизительно двух недель мы находились в этом помещении голыми, нам нельзя было выходить из блока, так же не разрешалось выходить в коридор. Выход в коридор был чреват побоями со стороны старших по блоку и «штубовых» [староста комнаты]. […] некоторое время спустя у нас отобрали кровати и тюфяки, и мы спали на полу, всё ещё голыми. Через несколько дней были сняты окна и двери, в помещении гуляли сквозняки. Уже наступила поздняя осень. В помещение, где мы находились, проникал снег; мы тогда ютились в одном углу комнаты, согревая друг друга собственными телами. В связи с пребыванием в очень плохих санитарных условиях распространялись всякого рода болезни… Смертность среди пленных была очень высокой».
Помыться удавалось очень редко. Да и порции еды военнопленных были приблизительно в два раза меньше по сравнению с более чем скромными порциями узников.
Крайне истощённых военнопленных, немыслимо страдавших от жестокого, садистского обращения, жалели даже польские узники, хотя им самим приходилось несладко. Некоторые старались помочь. Они кидали за лагерную ограду ломтики хлеба и сигареты, либо подбрасывали продукты к месту работы.
Приблизительно в конце 1941 – начале 1942 года военнопленных перевели в лагерь Биркенау. Их осталось шестьсот шестьдесят человек из около двенадцати тысяч зарегистрированных пятью месяцами ранее. Таким образом, в марте 1942 года лагерь, который первоначально предназначался для военнопленных, стал концентрационным лагерем, а также центром массового уничтожения евреев. Можно предположить, что планы использования лагеря Биркенау изменились на рубеже 1941 и 1942 годов, после разгрома гитлеровских войск под Москвой. Руководству Третьего рейха стало ясно, что расчёты на дальнейший массовый наплыв военнопленных были нереальными.
В первые месяцы существования лагеря Биркенау условия жизни в нём были невыносимыми. Пленные жили в бараках, в которых из-за плохой изоляции фундаментов и протекающих крыш царили сырость и пронизывающий холод. Я заходила внутрь такого барака: всего через несколько минут мне захотелось выйти из него на улицу. Стоял сырой туманный октябрь, но за стенами этого сооружения было заметно теплее. Люди постоянно недоедали, должны были выполнять непосильную работу. Многие умирали от потери сил либо погибали от рук эсэсовцев и капо.
Сохранился фрагмент тайной записки неизвестного от 20 июля 1944 года, переданной в подпольную организацию «Помощь узникам концентрационных лагерей» в Кракове:
«После подъема они вынуждены часами стоять на морозе, нередко из спортивного интереса, голыми. […] мыться разрешено раз в неделю в такт побоев, отсутствие белья, которое впервые они получили спустя четыре месяца, питание недостаточное — специально приготовленный суп из гнилой брюквы, одна буханка хлеба на пятерых с минимальными добавками, отсутствие медицинской помощи вызывают такие болезни, как сыпной тиф и Durchfall [понос], которые перерастают в эпидемии».
С середины 1942 года положение военнопленных в лагере стало немного улучшаться. Прекратились зверские издевательства и убийства, им начали выдавать еду в таком же количестве, как и остальным узникам, разрешили стирать униформу. Это произошло потому, что война затянулась (а предполагалось, что она закончится за пару месяцев), и Третий рейх стал испытывать экономические трудности. Обращаться с пленными стали лучше, но только потому, что нацисты рассматривали их как ценную рабочую силу. Военнопленных так же старались завербовать в диверсионные группы, на службу в полицейские подразделения, тыловые и прифронтовые части немецкой армии или формирования ваффен СС.
Вот что вспоминал один из очевидцев, Францишек Вешала, работавший в камере хранения вещей узников в блоке 26: «Работая в «Baderaum» (бане), я был также свидетелем того, как лагерфюрер [Карл] Фрич проводил отбор среди советских военнопленных, выпытывая о принадлежности к Коммунистической партии и комсомолу. Часть этих военнопленных была ликвидирована в блоке 11, а из оставшихся был сформирован отряд власовцев [здесь в значении: коллаборантов]. Последние находились какое-то время в блоке 13 либо 14 [в действительности 12]. В блоке [ныне 12] проходила учебная подготовка военнопленных, по всей видимости, диверсантов. Многие из них сначала были отобраны, а потом расстреляны. Группа советских военнопленных, подготовленных в концлагере Аушвиц, — это члены известной команды Zeppelin [«Цеппелин»], предатели, которых гитлеровские власти перебрасывали как диверсантов в тыл советского фронта».
— У них совсем не осталось сил сопротивляться? Ведь их было так много…
— Скорее всего, в первые месяцы в концлагере пленные об этом не думали. Это невозможно было даже представить: условия их жизни были крайне тяжёлыми, они были физически истощены и морально подавлены. Подпольная работа началась только во второй половине 1942 года, когда военнопленных перевели на участок B Ib мужского сектора в Биркенау. Там их положение немного изменилось, да и к тому времени после всех пережитых лишений они стали более сплочёнными и организованными. По воспоминаниям узников несколько сотен военнопленных, переведённых в Биркенау, представляли собой спаянную группу людей, помогавших друг другу.
Но даже несмотря на некоторое улучшение их жизни, в любой момент они могли погибнуть от рук эсэсовцев.
В октябре по лагерю прошёл слух, что готовится массовое уничтожение военнопленных в газовой камере. Вместе с частью польских и еврейских узников пленные решили оказать сопротивление. Однако эти сведения не подтвердились и до столкновения с охранниками не дошло. Вроде опасность миновала. Но всё же военнопленные начали готовиться к массовому побегу.
Осенью 1942 года на территории участка B II активно велись строительные работы, которые выполняли также военнопленные. Тогда-то они и обратили внимание на то, что весь этот участок, обнесённый ограждением из колючей проволоки, был не закрыт с северо-западного угла. Там оставили неогороженное пространство, чтобы доставлять материалы для строительства крематориев IV и V. Эту часть территории охраняли лишь эсэсовцы, стоявшие на расположенных поблизости сторожевых вышках. И было ещё одно немаловажное обстоятельство, которое могло бы сослужить беглецам хорошую службу: если на вечерней поверке кого-то не хватало, эсэсовцы отправляли на поиски пропавшего группу из заключённых. Они решили воспользоваться этим.
Приблизительно в последних числах октября (документов о точной дате побега не сохранилось) группа военнопленных спрятала труп одного из умерших во время работы узников. Когда его хватились на вечерней перекличке, эсэсовцы отобрали около семидесяти–ста военнопленных и отправили их на поиски. Опустился густой туман, и стало смеркаться. Узники, оказавшись возле неогороженного участка, бросились в сторону постов СС. Большинству удалось через них пробиться, но некоторые были застрелены или схвачены эсэсовцами.
Андрей Погожев, бывший советский военнопленный №1418, вспоминал:
«Массовый коллективный побег заключённых русских военнопленных был совершён вечером 6 ноября 1942 года из Биркенау. […] Номеров моих бежавших товарищей я не помнил и не помню. Имена и фамилии некоторых помню: Виктор Кузнецов, Андрей Зайцев, Николай Говоров, Иван Зимин, Николай Писарев. […] К моменту побега в лагере Биркенау всего было русских военнопленных около 140 человек. […] После побега и прорыва через выставленное оцепление территории побега — я и мой товарищ Виктор Кузнецов, запутывая следы, пошли на запад.
Осенняя погода — дожди, тучи; отсутствие звёзд — единственного нашего ориентира — не дали нам возможности правильно выбрать путь следования. Больше двух недель мы блуждали сами не зная где и наконец, простуженные и больные, были пойманы жандармами около г. Рыбник под Катовицами [Катовице]. Спасло нас то, что в период подготовки к побегу мы различными видами татуировки скрыли лагерные номера на груди. Выдав себя за других, мы придумали версию побега с транспорта, который якобы шёл в Катовице и таким образом попали в лагерь Ламсдорф».
Только немногим удалось вырваться из лагерной зоны. Неизвестно, однако, точное число пленных, совершивших побег, и число тех, кто был убит, как неизвестно и то, скольким всё же удалось бежать. После войны в СССР нашлись четверо участников побега: Андрей Погожев, Павел Стенькин, Андрей Марченко и Николай Писарев. Стенькин и Погожев написали об этом побеге книгу, рассказав в ней и обо всех тех испытаниях, через которые им пришлось пройти в лагере с первого дня пребывания в нём. Читать её не просто тяжело, порой невыносимо…
После побега оставшиеся в лагере военнопленные опасались, что их ждёт неминуемая расплата. Но их всего лишь закрыли в бараке и обыскали. Сложно сейчас понять причину этого. Возможно, что лагерное начальство, привлекая военнопленных для поисков, нарушило распорядок и хотело скрыть это. Так говорится в отрывке из донесения польского движения Сопротивления: «Интересно, что это не повлекло за собой никаких наказаний, а даже мало об этом говорят, как будто ничего не произошло».
Позже военнопленные продолжали подпольную деятельность. Кроме взаимопомощи (поиск дополнительного продовольствия, лекарств и одежды) главной целью была организация побегов. Пленные часто занимались разборкой сбитых и старых самолётов, в лагерь они переправляли предметы, найденные в демонтированных самолётах (например, компасы), которые могли пригодиться после побега. Заводское помещение занимало очень большую площадь, была возможность спрятаться на складах или среди частей самолётов, которые вывозили на поездах, поэтому оттуда часто бежали.
Сохранились тексты телеграмм о побегах, высланных из лагеря в отделения полиции, и материалы польского движения Сопротивления, на основании которых можно предположить, что с лета 1943 по лето 1944 года из лагеря бежали не менее пятидесяти пяти военнопленных. Из немногочисленных свидетельств известно, что беглецы стремились добраться до партизанских отрядов, либо прорваться за линию фронта и вновь вступить в ряды Красной Армии.
На последней поверке в Аушвице 17 января 1945 года оставалось всего девяносто шесть военнопленных. Почти всех их вывели из лагеря и заставили пешком идти к Гливице. Оттуда на поездах перевозили в другие концлагеря. Сегодня трудно определить общее число военнопленных, прибывших в другие концлагеря, а также тех, кто погиб во время эвакуации, или, как его позже назвали, марша смерти. Однако известно, что по меньшей мере двоим из них удалось бежать. Станислав Александро́вич на территории Чехословакии бежал из эшелона, а Василь Демчук бежал в окрестностях Каменя и нашёл убежище в семье Резнер. Из тех, кто остался на территории Биркенау, никто не дожил до освобождения, кроме одного военнопленного, спрятанного узниками в бараке.
Вот как об этом рассказала Анна Хомич, бывшая узница №44174, медсестра сектора B IIe:
«Помню, что несколько русских военнопленных, среди них Андрей… у ворот, ведущих в мужской сектор (B IIf), нашли карабины. В приподнятом настроении по поводу приближающегося освобождения стали стрелять из этих карабинов. Выстрелы услышали эсэсовцы из расположенных поблизости частей СС и вскоре начали поиски русских. Русские пытались скрыться, так Андрей пробрался в блок, где была я, то есть в блок 18, и там с помощью русской узницы Наташи спрятался на третьем ярусе лагерных нар, надев на голову платок. Спустя какое-то время он покинул блок, но я не знаю, куда он отправился. Эсэсовцы всё же нашли русских и расстреляли их…»
Готовя второе издание этой книги, я получила уникальный материал, который мне передала воронежский историк Татьяна Чернобоева. Это сочинение магистрантки Воронежского педагогического университета о ее прадеде, погибшем в Аушвице. Когда я почитала этот текст, я поняла, что в мои руки попали документы, которым нет цены.
«Спустя три дня после объявления войны пошли повестки и в село Можайское. Сельсоветский посыльный объехал чуть ли не весь Можай и почти всем мужикам призывного возраста выдал повестки. Получил повестку и полевой бригадир Акатов Михаил Анисимович, мой прадед.
Необычно рано поднялось село в тот день. И стадо ещё не прогнали, и птицу не выпускали, а площадь перед правлением колхоза уже бурлила народом. Были и песни, были и пляски, были слёзы и боль… Провожало Можайское своих мужиков.
Мой прадед был из семьи староверов. Высокий, статный белокурый красавец-гармонист. К июню 1941 года ему исполнилось 35 лет. На войну его провожали жена и пять сыновей. Провожали с надеждой и любовью, но… Не суждено было моей прабабушке дождаться мужа с войны. Прадед был полевым бригадиром, обычным колхозником, который, как и все его односельчане, никогда не держал в руках оружия. Всего одно письмо-треугольник пришло от него. В нём он писал, что любит жену и детей. Что скоро победят «фашистскую нечисть» и он вернётся домой.
Это было единственная и последняя весточка от него. Прадед пропал без вести.
Долгие годы ждала и надеялась бабушка, что вот-вот приедет её Михаил. Похоронила в войну двух младших сыновей, не уберегла от голода. Троих вырастила, воспитала и вывела в люди. Но не изменила она любви всей своей жизни, своему Михаилу. Не вышла замуж, всё ждала и ждала. Не стало ее 1 мая 1990 года.
Спустя многие годы стали известны страшные подробности смерти моего прадеда.
Он, как и многие его сослуживцы, вскоре после отправки на фронт, в июле 1941 года попал в плен. Невозможно себе представить, что он перенёс! Холод и голод, побои и унижения! Но не сломился, не стал прислужником фашистов. Он был гордый русский человек!
В октябре 1941 года, не выдержав издевательств, дедушка с группой других пленных, совершил побег. Но тяготы, голод и холод сделали своё дело. У него не было сил бежать, и фашисты затравили его с товарищами собаками. Мой прадед умер мученической смертью. Но эта смерть была избавлением от дальнейших мучений.
На сайте ОБД «Мемориал» есть о нём информация. В именном списке безвозвратных потерь личного состава под №5 по Каширскому райвоенкомату за июль 1948 года записан Акатов Михаил Анисимович, 1906 года рождения, беспартийный красноармеец. Умер в плену 29 октября 1941 года. На этом же сайте есть и его немецкая карточка под № 31599. Мой прадед находился и погиб в лагере смерти Аушвиц в городе Освенцим.
Всего за годы Великой Отечественной войны ушли защищать свою Родину 250 можайцев. Пали смертью храбрых 85 человек. Вернулись с фронта 165. Среди павших и мой прадед.
Он умирал под собачьими клыками, он принимал мученическую смерть ради того, чтобы я жила. Как живут сейчас миллионы русских людей. Миллионы благодарных потомков».
На территории Государственного музея Аушвиц-Биркенау находится несколько памятных мест, посвящённых советским военнопленным. В подвалах блока 11 по инициативе Катовицкого отделения общества опеки над Освенцимом в 1987 году была установлена памятная доска с надписью: «Памяти 600 советских военнопленных и 250 польских политических узников, убитых здесь 3-5.IX.1941 в первом эксперименте массового уничтожения людей газом Циклон Б». А в 1971 году на территории Бжезинки, недалеко от места захоронения останков советских военнопленных, был открыт памятник с надписями на польском и русском языках: «Памяти советских военнопленных — жертв нацизма. Здесь покоится их прах. Светлая память погибшим». За могилой ухаживают волонтёры, молодые поляки и немцы.
О трагической судьбе военнопленных в концлагере Аушвиц напоминают ещё две информационные таблицы. Одна из них стоит у ворот с надписью «Arbeit macht frei», возле бывшего гравийного карьера, где были убиты военнопленные, а вторая находится рядом с блоком 24, недалеко от того места, где были ворота на территорию лагеря военнопленных.
В 2013 году в блоке 14 была открыта российская выставка «Трагедия. Мужество. Освобождение». Значительная часть её экспозиции посвящена памяти погибших в концлагере Аушвиц советских военнопленных. Но насколько я знаю, экспозиция сегодня закрыта для посещений. Вот такая благодарность освободителям от освобожденных...