Андрей Иванов-Другой — писатель, чьё творчество занимает значимое место в отечественной прозе XXI века.
Автор пришёл в литературу с уникальным багажом: полярник, эксперт по недропользованию, человек, работавший на стыке бизнеса, государственного управления и общественных проектов. Богатый жизненный опыт Иванова-Другого органично лёг в ткань его произведений, придав им особую философскую рефлексию и собственное проживание мира.
Иванов-Другой поднимает сложные темы — этические, метафизические, экзистенциальные, — но говорит о них простым и точным языком, с высокой художественной образностью и метафоричностью.
К свидетельству и сопричастности — через первое лицо
Одна из стилевых особенностей прозы Иванова-Другого — повествование от первого лица. Такой приём выбран неспроста — им определяется угол зрения и степень вовлечённости читателя в представленный мир.
Так, голос ребёнка в рассказе «Ничьё дитя» показывает нам детское восприятие действительности. Повествование от лица десятилетнего Максима К. представляет нам маленькую и одновременно гигантскую детскую вселенную. Это происходит через детское понимание жизни: «Зачем было кричать на меня и на других? Наверное, потому, что где‑то кричали на них».
Голос рассказчика в «Кечеви и Карабуньке» становится изложением этнографа. Здесь герой с одной стороны — исследователь, с другой — сам участник описываемых событий. В нём сочетаются профессиональная наблюдательность и личная уязвимость: «В экспедициях, да еще в малознакомые места, я знал по опыту, что лучше лишний раз смолчать, а шутить так вообще запрещено». Такое признание задаёт повествованию особый ритм, где многое остаётся за кадром, и читатель сам должен домысливать и делать свои выводы.
Именно такой подход автора позволяет нам увидеть особенную историю в рассказе «Уха с молоком. Подаяние себе», где размышления автора о подаянии пожилому нищему приводят к неожиданной встрече: «Я пожалел, что не свернул и не дошёл до нищего. Ну, скоро буду идти обратно и обязательно подам».
От этой бытовой, почти бытописательной, интонации Иванов-Другой совершает резкий переход к голосу, который звучит из глубины веков, из самой сердцевины христианской традиции. В «Дополнении к Евангелию» повествование ведётся от первого лица, от лежащего на смертном одре Христа. Это, пожалуй, самый дерзкий и самый глубокий эксперимент Иванова-Другого. Божественный голос здесь звучит предельно человечно: «Я поступал как обидчивый ребёнок, желая внутри себя, чтобы мы навсегда с ним оставались отцом и сыном». При этом снижение градуса сакральности текста не разрушает его, а, наоборот, сохраняет интерес новой интерпретацией и создаёт дополнительную напряжённость.
Такими разными голосами героев автор словно проводит читателя через всю ткань произведений, создавая при этом эффект максимальной достоверности. «Живые» голоса имеют свою историю, собственное восприятие реальности: от детской наивности до божественного всеведения.
Фольклор как узнаваемая черта стиля
Иванов-Другой не скрывает, что ему близка тема фольклора. И он умело вплетает в свои произведения народные песни, стихи, поговорки, частушки. Такая форма создаёт особую полифоничность текстов, а повествованию придаёт глубину. Автор признаётся: «Люблю использовать жизненные наблюдения, народный фольклор и старорусские слова».
Особенно отчётливо это слышно в «Кечеви и Карабуньке», где эпиграфом взята «Нюркина песня» Янки Дягилевой: «Разложила девка тpяпки на полy, / Раскидала каpты-кpести по yглам, / Потеpяла девка pадость по весне…». И сам эпиграф словно становится ключом к судьбе Нюрки-Кечеви, чьё одиночество укоренено в распаде родовых связей. Песня органично вплетается в повествование, создаёт эффект эха, где голос героини сливается с голосом народной традиции, и та, в свою очередь, отзывается в чём-то более древним и могучим, чем просто личная история.
Этот мотив народной памяти подхватывается и развивается дальше, когда в том же рассказе баба Клава читает стихи Галины Булатовой: «У марийского бога / Рубашка — атлас, / Бирюзовое око — / Морской глаз». При этом стихотворная форма внутри прозаического текста выступает как самостоятельное высказывание. Здесь, в этом почти заклинательном чтении нараспев, быт и миф, обыденность и вечность оказываются неразрывными. Сама манера — нараспев, многое наизусть — передаёт способ бытования поэзии в народной среде, где каждое слово проживается и становится частью уклада жизни.
Иной поворот та же фольклорная стихия обретает в зарисовке «На вокзале». Здесь, среди суеты северного вокзала, детский голосок выводит не древние напевы, а… матерные частушки. И фольклорный текст в один момент становится мощным инструментом социальной критики — кривым зеркалом, в котором детская наивность отражается цинизмом и безразличием взрослых.
Другой пласт народной речи, к которому обращается автор, кроется в её архаической, почти ушедшей, части. В «Безбедах» писатель обращается к старорусской лексике и народной фразеологии, создавая сатирическую зарисовку, где современные реалии показаны через призму древнего языка. При этом само название — «Безбеды» — с первых строк задаёт ироничный тон для всего произведения.
И, наконец, рассказ о «Коне Василии», где фольклорный элемент является частью образа главного героя — говорящего коня-почтальона. Автор соединяет народную сказку с современностью, создавая гибридный жанр, где прошлое и нынешнее вступают в диалог, в котором прошлое зачастую оказывается мудрее.
Языковая стилистика: от детали к символу
Язык Иванова-Другого открыт для «вторых и третьих слоёв», которые сам автор считает наиболее важными в своих произведениях.
Эта многослойность проявляется особенно ярко в местах, где писатель даёт слово животному и через его речь открывает целый мир. В рассказе «Конь Василий» перед нами персонаж, чья речь становится голосом народной мудрости, часто ироничной. Конь Василий — почтальон, внутренние реплики которого строятся на лаконичных, почти афористичных оборотах: «Дело хозяйское, а мне скакать надо». В коротких фразах заключена простая житейская философия, не требующая долгих объяснений. И тут уже читателю становится понятно, что конь говорит на языке людей, рядом с которыми он проводит свои дни. Его речь грубовата, без лишних красивостей, но при этом точная и ёмкая, такая же, как у людей из глубинки. Такая «приземлённость» показана не просто так, она позволяет через голос коня говорить о самом главном — верности и долге.
Дальше от живого языка быта Иванов-Другой ведёт нас к языку социальной градации. В рассказе «На вокзале» слова определяют места героев в общественной иерархии. «Сидельцы»: «Расстегнули рубахи, чтобы все видели их наколки, о чём-то хрипло разговаривают». «Вахтовики»: «Собранные на несколько месяцев из разных географий и попавшие на Север по разным причинам, они рассказывают друг другу каждый свою, мало интересующую других историю». Так каждая группа людей получает свою языковую характеристику, свой ритм и свою интонацию.
Особого мастерства автор достигает в диалогах. В привокзальном разговоре с офицером за внешней нейтральностью скрывается целая система отношений, и она вписана в каждую цитату: «— А вы чего не служите? — нейтральным тоном спросил офицер. — Так мы студенты, — ответили ребята хором. — Ну, скажем, пьяный студент уже не совсем студент». И далее: «— Учёный? — Почти. Да в основном в офисе, в тундре — периодически». Неопределённость ответа, уклончивость передаёт состояние человека, который «психологически вжался» при разговоре с властью. Этот короткий диалог далеко не просто обмен репликами — через него автор демонстрирует целую историю отношений человека и государства.
В «Кечеви и Карабуньке» язык автора совершенно другой. Это мифопоэтика. Одно только описание чудовища в повести мастерски сочетает гротескную телесность и метафизическую глубину: «Я стал понемногу исполняться первородным страхом, как будто по капле меня от щиколоток заполняла чёрная болотная жижа. И источалась она не только по воздуху от этого странного хозяина, но и сочилась из самого болота, на котором оказался расположен этот дом». В то же время автору удалось сделать описание «чёрной болотной жижи» образом страха, шедшим из самой земли, на которой живут герои.
В «Ухе с молоком» язык обретает не менее осязаемую фактуру. Описание Михаила у Иванова-Другого на первый взгляд кажется чересчур детализированным, но именно такая скрупулёзность позволяет «увидеть» образ целиком: «На нём были старомодные, но чистые джинсы и клетчатая рубашка из плотной ткани, нестарый ремень, белые китайские кроссовки без бренда. Не позже месяца назад его стригли — причёска выглядела косматой из-за ветра и перепелёсой окраски, смеси седины с русой основой». Но такая точность есть лишь в описании героев, диалог же рассказчика с Михаилом меняет слог и строится на полутонах и недосказанности: «— А что у вас всё-таки в сумках? — мне надо было дознаться для собственного успокоения, контуры ноши и её предполагаемый вес явно не соотносились, будто там были пушечные ядра. — Там несбывшееся. Невоплощённое». Вместе с тем такой подход не мешает Иванову-Другому обнаружить скрытое, почти мистическое и перевести это в повседневную жизнь.
Ещё в одном своём рассказе автор приближает божественное к человеческому. «Умаление фенечки» соединяет библейскую архаику и современную военную реальность, создавая эффект вневременности, где евангельская история и война XXI века оказываются в одном смысловом поле: «Новоизбранный апостол Матфий подумал, что, может быть, стоит оживить Иуду». — И тут же: «Начиная с весны двадцать второго, его хождения стали крайне опасны, но на этой земле Дом был свой, тем более пошла „зелёнка“, спрятаться становилось легче». Архаика и современность, церковнославянизмы и армейский сленг сталкиваются, рождая напряжение, проходящее главным нервом этого текста.
Человеческим остается язык автора в «космических» рассказах. В «Промежуточной планете» специальная терминология вплетается в повествование так естественно, что становится его органичной частью: «Индекс подобия Земле у Планеты был доведён до показателя 0,85. При этом индекс подобия миру глизе оказался значимо меньше — 0,7». Научный тон здесь соседствует с бытовым, космическая проблематика — с пьяной дракой героя. Снижение «космической масштабности» нарочитое, автор использует его как свой главный художественный приём, когда через будничность в тексте показывает, что и в космосе мы остаёмся теми же, земными, людьми.
И, наконец, последняя, самая светлая нота — рассказ «Кораблик», где язык обретает черты притчи, и каждая деталь в нём значима безо всякой символики. «Из хулиганства Оан добавил мелко с краю их диска „О и Е“, нацарапав надпись иглой. — Дикарь! — без злобы сказала Ена». Эта простая деталь всего из нескольких строк в один момент снижает степень важности инопланетного контакта до бытового хулиганства и становится ключом к авторской философии: высший разум, более развитая цивилизация, не нуждается в помпезности, а истинный контакт начинается там, где есть место простым радостям и человеческому теплу.
***
Если присмотреться к прозе Иванова-Другого, становится очевидно, что все его произведения складываются в единый текст о современном человеке, оказавшемся на границе веры и надежды, отчаяния и одиночества. Рассказы, условно разделяемые на реалистические, христианские, сатирические и фантастические, на самом деле связаны общими принципами стиля, способами видеть и говорить.
Его реалистические произведения похожи на взгляд антрополога, глубоко вовлечённого в жизнь своих героев, который фиксирует социальную реальность с изнанки. Каждая история — со своим рассказчиком и собственной тональностью, но вместе они складываются в многоголосый хор, где каждый говорит о дефиците заботы, тотальном одиночестве и системе, идущей вразрез с человеческими ценностями.
Рядом с этими серьёзными, порой трагическими интонациями звучит и совсем другая нота. В сатирических рассказах автор обращается к гротеску и народной юмористической культуре, высмеивая современный абсурд языком, который сам иногда балансирует на грани буффонады. Но за смехом всегда скрывается горечь, а за гротеском — точный социальный диагноз.
И, наконец, фантастические рассказы выводят похожую проблематику на космический масштаб, чтобы потом вернуться на Землю и показать, что в космосе мы остаёмся теми же людьми — с той же агрессией, страхами и надеждой. И в этом, возможно, самый сильный ход автора: он показывает, что «звезда впереди» не отменяет проблем на пути к ней.
Иванов-Другой — достойный продолжатель русской классической литературы. Его можно смело поставить в продолжение ряда: «Гоголь — Чехов — Платонов». Так говорят его читатели. Конечно, сейчас необходимо писать по-другому. И автор так и делает — пишет по-современному. Это как если бы Моцарт и Бах жили в наше время, они писали бы рок — так и названные классики писали бы современную прозу.
Бесплатный доступ к книгам автора:
"Mundus perfectus (Идеальный мир)"
"Палимпсест. Умаление фенечки"
"Прогнозы изменения законов природы"
