Цецен Балакаев
ПЁТР ПЕРВЫЙ И КРАСНЫЙ ГРАФ
Драматический диптих из двух пьес по роману Алексея Толстого «Пётр Первый»
Пьеса I. Алексей Толстой. Четвёртая редакция
Пьеса в трёх актах, пяти картинах
Алексею Николаевичу Толстому, великому романисту и детскому писателю, но драматургу среднего уровня
Действующие лица:
Алексей Николаевич Толстой – драматург, 58 лет. Граф, советский писатель. Мучительно ищет форму
Второе Я Толстого – голос изнутри, сидит на краю стола, появляется только для Толстого
Режиссёр – Владимир Иванович (собирательный образ Немировича-Данченко и Станиславского), 70 лет. Требует «правды страстей и массовых сцен»
Цензор – Громов, из Главлита, молодой, фанатичный. Проверяет «классовый подход»
Историк-рецензент – профессор Воздвиженский, 65 лет, знает «подлинные указы Петра»
Военный – полковник Ершов, из политуправления Красной армии, 40 лет. Ждёт «героя для красноармейцев»
Актёры:
Исполнитель Петра – высокий, костистый, с тиком
Исполнитель Меншикова – хитрый, подвижный
Исполнитель царевны Софьи – травести, женщина 35 лет
Исполнитель Лефорта – старик с бакенбардами
Помреж, Суфлёр, Осветители, Плотники, Красноармейцы из зрительного зала (массовка)
Время действия: 1941–1942 годы
Место: Москва, Казань, сцена МХАТа в эвакуации
Пролог
Пустая сцена МХАТа. Осень 1941. На заднике – небо Москвы с аэростатами. Слышны далёкие зенитки.
За столом посередине – ТОЛСТОЙ. Перед ним стопка бумаги. Он макает перо в чернильницу – не пишет. Рядом сидит ВТОРОЕ Я, листает рукопись.
ВТОРОЕ Я (монотонно): Третья редакция. Восемьдесят семь страниц. Пётр говорит: «Мы строим государство, а не избу». Цензор вычеркнул фразу про «казнить татей» – усмотрел симпатию к уголовникам. Режиссёр требует двести статистов на взятие Нарвы, а во дворе МХАТа – воронка от бомбы.
ТОЛСТОЙ: Замолчи. Я знаю.
ВТОРОЕ Я: Ты не знаешь главного. Ты не знаешь, зачем пишет эту пьесу ты – Алексей Толстой, граф, белоэмигрант, возвращенец, любимец Сталина.
ТОЛСТОЙ (встаёт, ходит): Я пишу о Петре, потому что сейчас каждый командир – Пётр. Каждый солдат – тот, кто тащил лодку на себе через Ладогу. Потому что… (Замирает.) Потому что я тоже переделываю себя. Редакция за редакцией.
Слышен гул самолёта. Свет гаснет. Загорается рабочая рампа.
Действие первое
Картина первая
Репетиционная. На стене – портрет Сталина и карта Восточного фронта. Длинный стол, лампы под зелёным абажуром.
РЕЖИССЁР, ЦЕНЗОР, ИСТОРИК, ВОЕННЫЙ сидят с одной стороны. ТОЛСТОЙ – напротив. АКТЁРЫ в халатах притулились по краям.
РЕЖИССЁР (стучит карандашом): Алексей Николаевич, мы репетируем четвёртый раз Пролог. У вас Пётр беседует с Лефортом в Немецкой слободе. Где Россия? Где народ? Где страх и восторг? Вы пишете диалоги умных людей. А нужна – толпа. Чтобы в полусвете – лица, рожи, бороды. Чтобы топот, крик, звон цепей.
ТОЛСТОЙ: Владимир Иванович, но это же камерная сцена. Пётр ещё не знает, что он император. Он мается, он ищет.
ЦЕНЗОР (поправляет очки): Ищет – что? Силу? А сила, товарищ Толстой, у народа. У вас же стрельцы показаны как тёмная масса. Где революционное начало? Бунт 1682 года – это протест угнетённых. А вы их – бунтарей – выставили пьяными фанатиками.
ТОЛСТОЙ (вздыхает): Громов, вы хотите, чтобы я стрельцов изобразил большевиками? Они резали бояр и Нарышкиных, они…
ЦЕНЗОР: Они боролись с феодальным гнётом! Пётр их подавил – и правильно, с точки зрения исторической прогрессии. Но подавил жестоко. Покажите, что царь – тиран. А вы его рыцарем выводите.
ИСТОРИК (скрипучим голосом): Позвольте, позвольте. Пётр казнил стрельцов после «стрелецкого розыска» 1698 года. Причём рубил головы лично. Это документировано. У вас в пьесе он говорит: «Помилую». Это неправда.
ТОЛСТОЙ (вскакивает): Неправда? А вы знаете, профессор, что я нашёл в архиве? Письмо Петра к Ромодановскому: «А что зело жесток, не дивись: пора такая». Он казнил, но мучился. У меня в третьей редакции был монолог о топоре. Режиссёр вырезал – долго.
РЕЖИССЁР: Потому что монолог на три минуты – это смерть для темпа. Зритель, Алексей Николаевич, в сорок первом году. Ему нужен порыв. Действие. Как у Шекспира – коротко, яростно.
Входит ПОМРЕЖ с листком.
ПОМРЕЖ: Товарищ полковник, вам звонок из Политуправления.
ВОЕННЫЙ (поднимается, медленно): Я сейчас. (Толстому.) Алексей Николаевич, я понимаю, вы художник. Но мы воюем. Бойцы смотрят «Пётр Первый» в кино – там Пётр наш, решительный, жестокий, но справедливый. А в вашей пьесе… Вы знаете, что говорят в окопах? «Пётр был царь, а у нас товарищ Сталин. Но Пётр – он из той же породы». Так вот – не убирайте породу. (Уходит.)
ТОЛСТОЙ (тихо, сам себе): Породу. (Громко.) Да я же его с потрохами выворачиваю! Он у меня и развратник, и строитель, и садист, и пророк. А вам всем нужен плакат.
РЕЖИССЁР: Плакат не нужен. Нужен характер в движении. Дайте мне сцену на верфи – чтобы пахло смолой, чтобы матросы пели, чтобы Пётр сам встал к станку. Это сейчас понятно.
ТОЛСТОЙ: Это пошло!.. (Берёт рукопись, рвёт лист, пишет новый.) Стойте! Это надо переписать! Текст будет через полчаса!
Уходит за кулисы. АКТЁРЫ переглядываются.
ИСПОЛНИТЕЛЬ ПЕТРА (Режиссёру): Владимир Иванович, я уже четвёртый текст учу. У меня нервный тик на левом глазу.
РЕЖИССЁР: Зато сыграете тикающего Петра – это будет оригинально.
Гаснет свет.
Картина вторая
Комната Толстого в гостинице «Москва». Ночь. За окном – затемнение, далёкий свет прожекторов.
ТОЛСТОЙ пишет. ВТОРОЕ Я сидит на подоконнике.
ТОЛСТОЙ (бормочет): «Пётр встал из-за стола. Лицо его было белое. Он сказал: «Господа офицеры, завтра мы берём Нотебург. Кто не боится – шаг вперёд. Кто боится – пусть уходит. Я не держу трусов".»
ВТОРОЕ Я: Это ты про себя? Ты боялся, когда в тридцать седьмом писал «Хлеб» – про Царицын. Боялся, что Сталин не примет.
ТОЛСТОЙ (отбрасывает перо): Заткнись! Я писал правду. Не всю – но правду.
ВТОРОЕ Я: А сейчас? Ты правду пишешь про Петра? Что он собственноручно зарубил сына? Что царица Евдокия сгноила в монастыре?
ТОЛСТОЙ: Этого нельзя на сцене. И не время. Война.
ВТОРОЕ Я: Тогда зачем ты мучаешься? Напиши огульно – герой, реформы, флот. Получишь Сталинскую премию.
ТОЛСТОЙ (смотрит в окно): Потому что я – писатель. А не чиновник. Я хочу, чтобы в пьесе была боль. Чтобы актёр, играющий Петра, вышел к зрителю и сказал то, что я чувствую сейчас: «Как тяжело строить, когда вокруг – измена и непонимание».
ВТОРОЕ Я: Это ты про себя? Или про вождя?
ТОЛСТОЙ (молчит, потом усмехается): Про всех.
Стук в дверь. Входит ЦЕНЗОР Громов.
ЦЕНЗОР: Алексей Николаевич, не спите? Я по поручению. Товарищ Сталин прочитал вашу третью редакцию. Ему понравилась сцена в Преображенском – где Пётр с солдатами в котелке ест кашу. Но он заметил: «У Петра нет врага внутри. Покажите боярскую думу как тормоз».
ТОЛСТОЙ (встаёт): Товарищ Сталин… сам?
ЦЕНЗОР (кивает): Он сказал, что вы знаете, как писать историю. Но чтобы пьеса шла на сцене в дни обороны Москвы – враг должен быть явным. Внешним и внутренним.
ТОЛСТОЙ: Врагом Петра был Карл Двенадцатый. И собственная лень. А бояре – они не враги, они сослагательное наклонение.
ЦЕНЗОР: Перепишите. (Кладёт на стол папку.) Вот указания. До завтра.
Уходит.
ТОЛСТОЙ (смотрит на папку, потом на Второе Я): Ну вот. Дождался.
ВТОРОЕ Я: А чего ты хотел? Сорок первый год. Сталин – твой читатель. Это выше любой режиссуры.
ТОЛСТОЙ (вдруг смеётся): Знаешь, что самое смешное? Пётр тоже всегда кому-то подчинялся – Меншикову, войне, хмелю. Но писал указы, будто он один всё решил. (Садится писать.) Ладно. Сделаем. «Стойте! Текст будет через два часа».
Свет меркнет. Слышен отдалённый взрыв.
Действие второе
Картина третья
Сцена МХАТа. Репетиция массовой сцены «Битва под Нарвой». На подмостках – человек тридцать артистов в костюмах петровских солдат и шведов. ПОСТАНОВЩИК БОЁВ (высокий, с повязкой на руке) кричит.
ПОСТАНОВЩИК: Ещё раз! Шведы – наступают. Русские – отступают в беспорядке. Пётр – на коне, в шляпе, кричит: «Не посрамим!» А вы, массовка, падаете как подкошенные. Не так – живо!
Актёры бегают, сталкиваются. РЕЖИССЁР смотрит из зала.
РЕЖИССЁР (Толстому, сидящему рядом): Нет драки. Нет ужаса. Я просил двести человек – дали тридцать. Война, понимаю. Но зритель должен задрожать. Алексей Николаевич, может, добавим монолог раненого солдата перед смертью? Он проклинает Петра, а потом прощает.
ТОЛСТОЙ: У меня есть такой в четвёртой редакции. Но Цензор вычеркнул – «паникёрство».
РЕЖИССЁР: А если мы этот монолог отдадим не солдату, а Меншикову? Тот же цинично скажет: «Пётр, за что ты нас губишь?» А Пётр ответит: «За Россию».
ТОЛСТОЙ (оживляется): Да. Да! Меншиков у меня – хитрец. Но в минуту отчаяния он может сказать правду. Только… Это надо переписать. Сейчас. (Хватает блокнот.)
На сцене – шум. ИСПОЛНИТЕЛЬ МЕНШИКОВА (подходит к рампе):
ИСПОЛНИТЕЛЬ МЕНШИКОВА: Алексей Николаевич, я третью редакцию уже наизусть знаю. Если вы снова поменяете текст – я буду играть не Меншикова, а свою растерянность.
ТОЛСТОЙ: И это будет гениально! Растерянность царедворца перед государевой глупостью – вот что сейчас нужно. Военный хочет героя, а зритель хочет правду.
Входит ВОЕННЫЙ (полковник Ершов) с красноармейцами – трое бойцов в шинелях, при оружии. Они садятся в последнем ряду.
ВОЕННЫЙ: Товарищ Толстой, я привёл бойцов с передовой. Посмотрят отрывок. Скажут – для них ли вы пишете?
ТОЛСТОЙ (смущённо): Ну… пожалуйста.
Режиссёр командует: «Начали!»
Сцена: Пётр (с тиком глаза) на коне (бутафорском). Меншиков с саблей. Шум боя.
ПЁТР (текст Толстого, третья редакция): «Руби, Данилыч! Руби! Кто изменит – того сам заколю!»
МЕНШИКОВ: «Не изменят, государь. Бегут, проклятые шведы. Видишь – наши уже их гонят.»
ПЁТР: «Врёшь. Я вижу – бегут наши. Остановить! Кто побежит – расстрел!»
На сцене – хаотичное движение. Красноармейцы в зале переглядываются.
ПЕРВЫЙ КРАСНОАРМЕЕЦ (молодой, с веснушками) (тихо другому): Слушай, командир похож на нашего полковника. Тот тоже орал под Ельней: «Ни шагу назад!»
ВТОРОЙ КРАСНОАРМЕЕЦ (старше): Ага. Только тот сам вперёд пошёл. А этот на коне.
Сцена кончается. Тишина.
ВОЕННЫЙ (встаёт): Товарищи бойцы, ваше мнение?
ПЕРВЫЙ КРАСНОАРМЕЕЦ (неловко): Ну, картина… похоже. Только у нас командиры не ругаются «заколю». Они говорят: «Выполним приказ».
ВТОРОЙ КРАСНОАРМЕЕЦ: А Пётр этот – он свой? Или барин? Крестьян он, говорят, не любил.
ТОЛСТОЙ (быстро): Он был царь. Конечно, барин. Но он понимал: без народа – никуда.
ВТОРОЙ КРАСНОАРМЕЕЦ: Тогда покажите, как народ за ним идёт. А то – один на коне, а вокруг – испуганные.
РЕЖИССЁР (Толстому): Слышите? Им нужна толпа. Народ. Не статисты, а живые люди.
ТОЛСТОЙ (вытирает лоб): Я напишу. Я напишу сцену на верфи. Где плотники, где кузнецы. Где Пётр берёт топор и работает наравне. Это у меня было в первой редакции – я выбросил, показалось слащавым.
ИСТОРИК (входит из-за кулис, где подслушивал): Но это неправда, Алексей Николаевич. Пётр на верфях работал лишь в молодости, в Саардаме. А в России – только командовал.
ТОЛСТОЙ (взрывается): Профессор! Сейчас не время для педантизма. Правда – в том, что вождь должен быть с народом в одной траншее. Это понял Пётр – понял после Полтавы. А вы мне тычете архивами!
ИСТОРИК (спокойно): Архивами, граф, тычете обычно вы сами, когда оправдываете свои художественные вымыслы. Но позвольте – вы же сами писали статью «Задачи советской исторической драмы»: «Мы должны изображать прошлое таким, каким оно было, но с высоты сегодняшнего дня».
ТОЛСТОЙ (садится): С высоты… А высота сейчас – уровень бомбёжки. Простите, профессор. Я перепишу.
Уходит в глубину сцены, садится на ящик, пишет.
Картина четвёртая
За кулисами. Ночь. ТОЛСТОЙ сидит на бутафорском троне. Вокруг – манекены в костюмах петровской эпохи.
ВТОРОЕ Я ходит вокруг.
ВТОРОЕ Я: Ты устал. Ты хочешь писать роман, а не пьесу. Ты хочешь, чтобы было много слов, описаний, запахов. А здесь – одни диалоги.
ТОЛСТОЙ: Да. Но роман я уже написал. Три книги. А пьеса – это тело. Живое тело на сцене.
ВТОРОЕ Я: Тело, которое рвут на части. Режиссёр требует массовку. Цензор – классовой борьбы. Военный – героизма. Историк – точности. Где тут литература?
ТОЛСТОЙ (задумчиво): Знаешь, что сказал однажды Станиславский? «Любите искусство в себе, а не себя в искусстве». Я слишком много думаю о себе. О том, как меня оценят. А надо – о Петре. Он тоже метался. Тоже переписывал указы по десять раз. И тоже не знал – получится ли Россия.
ВТОРОЕ Я: Так в чём же твоя четвёртая редакция?
ТОЛСТОЙ (встаёт, срывает с манекена плащ, накидывает на плечи): А в том, чтобы Пётр в конце сказал то, что я сейчас чувствую. Не победную речь. А тихо, наедине с Меншиковым: «Данилыч, а ведь я не знал, когда начинал. Думал – крепости взять, шведов побить. А оказывается – надо всего себя перековать. Как железо в горне. И больно. И страшно. И непонятно – зачем? А потом смотришь на полки, на корабли – и понимаешь: за них. За тех, кто придёт после».
ВТОРОЕ Я (пауза): Это ты про себя и Сталина?
ТОЛСТОЙ: Это про каждого, кто строит. Пусть даже ценой крови.
За кулисами – звук сирены. Отбой воздушной тревоги.
Входит ПОМРЕЖ:
ПОМРЕЖ: Алексей Николаевич, только что передали: наши войска отбили Ельню. Это первый успех.
ТОЛСТОЙ (крепко сжимает рукопись): Значит, не зря мы пишем. Не зря.
Действие третье
Картина пятая
Генеральная репетиция. Зал полон – приглашённые: актёры, критики, военные, партийные. Сцена оформлена как панорама Петербурга. На заднике Нева, шпиль Петропавловки.
ТОЛСТОЙ сидит в двенадцатом ряду, один. Рядом пустое кресло.
Идёт сцена – последняя, четвёртая редакция. Пётр (ИСПОЛНИТЕЛЬ) говорит с Меншиковым.
ПЁТР (на сцене, устало, без пафоса): «Данилыч, а помнишь, как на Плещеевом озере ботик ладили? Я тогда и думать не думал, что флот построю. А построил. Ты думаешь, я горд? Нет. Я просто знаю: не построил бы – задушили бы. И нас, и Россию.»
МЕНШИКОВ (по новому тексту, растерянно): «Государь, ты как в воду глядишь. И сейчас – задушить хотят. Немцы.»
ПЁТР: «Немцы? Это те, кто учил нас? Пусть учат. А душить не дадим. Иди, Данилыч, скажи солдатам – я с ними. До конца.»
Занавес. Тишина. Потом – сдержанные аплодисменты.
В зале поднимается ВОЕННЫЙ, ЦЕНЗОР, ИСТОРИК. Подходят к Толстому.
ЦЕНЗОР (первый): Сцена с «немцами» – это вы про современных? Рискованно. Но товарищ Сталин любит исторические параллели. Оставим.
ВОЕННЫЙ: «Я с ними до конца» – это хорошо. Бойцы поймут. Только почему Пётр такой… задумчивый? В кино он бодрее.
ТОЛСТОЙ: Потому что война – это не бодрость, полковник. Это тяжесть. И Пётр её нёс.
ИСТОРИК (неохотно): Вы знаете, в вашей четвёртой редакции я нашёл одну фразу, которой нет в документах. Пётр говорит: «Иногда мне кажется, что я не царь, а плотник, которого поставили строить дом, а брёвна гнилые». Это неправда. Но это… убедительно.
ТОЛСТОЙ (улыбается впервые): Спасибо, профессор. Это я от себя добавил.
В зале гаснет свет. Слышен голос РЕЖИССЁРА из будки:
РЕЖИССЁР: Всем спасибо. Премьера через три дня. Алексей Николаевич, останьтесь – пройдём по свету.
Все расходятся. Толстой один на сцене. Из-за кулис выходит ВТОРОЕ Я.
ВТОРОЕ Я: Ну что, доволен?
ТОЛСТОЙ (оглядывает пустой зал): Нет. Но я сделал, что мог. (Пауза.) Знаешь, что я понял? Самая сложная тема – это не Пётр и не война. Это то, как человек остаётся человеком, когда все требуют от него быть монументом.
ВТОРОЕ Я: И ты остался?
ТОЛСТОЙ (снимает пиджак, вешает на спинку кресла): Не знаю. Но я пытался. (Смотрит в зрительный зал, где зажигаются люстры.) Ладно. Пошли писать пятую редакцию.
Свет медленно гаснет. Над сценой загорается прожектор – луч шарит по потолку, как во время воздушной тревоги.
Занавес.
Эпилог
Текст на заднике:
«Премьера пьесы А.Н. Толстого "Пётр Первый" (четвёртая редакция) состоялась во МХАТе в декабре 1942 года в эвакуации в Свердловске. Шла при полных залах. После войны пьеса была подвергнута критике за "идеализацию самодержавия". Автор переписывал её ещё дважды. Умер в 1945 году, не закончив шестую редакцию.»
Звучит марш Преображенского полка – тихо, как воспоминание.
КОНЕЦ.
© Цецен Балакаев
Заандам, Нидерланды, 2013 – Санкт-Петербург, 2026
9 апреля 2026 года
Санкт-Петербург