Часть 1. Столица империи уже не та.
Сегодня был действительно дерьмовый день… Он с самого утра выдал себя, полностью вырубив мой мобильник из-за какого-то обновления. Будильник не сработал, и я уверенно проспал совещание с «сеньором»¹. Причем это была эскалация по моему проекту, и я обещал поддержать своих тимлидов².
По дороге в офис я схватил радар, который всегда стоял на этом месте, но именно сегодня я про него забыл. Так бывает, когда твои мысли совсем не на дороге. В машине ты уже делаешь пять звонков, чтобы как-то разрулить ситуацию и перекроить свой календарь. Через триста метров я чудом не схватил второй, инстинктивно сбавив скорость из-за резкого торможения «бэхи» в правом ряду. Вторая вспышка точно бы вырвала с корнем остатки моей стрессоустойчивости. Досталось бы и рулю, и приборной панели, и даже пассажирскому креслу. Тут повезло, видимо, у вселенной был план выводить меня из себя планомерно, в течение всего дня, а не разом довести до состояния безразличия. Так бывает, когда несколько событий подряд съедают в один момент весь запас магния, накопленный мною за неделю, потом — бурный срыв, и уже относительное безразличие и какое-то даже спокойствие до конца дня. В таком состоянии новые потрясения и инфоповоды уже не имеют большого влияния, да и наблюдать за этим со стороны, скорее всего, не так интересно.
В офисе каждый бесполезный кабинетный хомячок поинтересовался у меня, что же такое случилось.
— У тебя же совещание было? С тобой все нормально? Как-то поздновато ты сегодня в офисе...
Это такая предъява, завуалированная под вежливый вопрос, — латентный упрек. Произнести все надо с определенной интонацией, такого надменного порицания... Хочется сказать: «Ой, да заткнись ты!» — это самое мягкое, что хочется сказать, но это будет совсем не политкорректно. Поэтому я с корпоративным хладнокровием, максимально скрывая свое раздражение и даже натянув на лицо что-то вроде улыбки, отвечаю: «Я в курсе, все нормально».
Хотя ничего не нормально, и надо как-то разруливать. Но никаких толковых идей в голове не появляется, ни одной хорошей отмазки, зато крутятся эти, другие мысли.
«Может, я наговариваю на коллег? Последнее время большинство стали особенно ядовитые. Мне же это не кажется? Я постоянно пытаюсь привести этот застоявшийся и изрядно подпорченный холодец хоть в какое-то движение, что, конечно, мешает основной массе этого холодца продолжать медленно разлагающееся офисное брожение.
Не понимаю, как люди изо дня в день могут заниматься в основном созданием вида какой-то деятельности. Ревизией процессов, созданием проверок на ревизию, обсуждением вопросов регулярных совещаний, которые уже несколько лет качуют из одного протокола в другой без намека на разрешение. Собственно, их и решать никто не планирует, они нужны для обсуждения и как строчка в списке задач, над которыми „усиленно трудятся“ десятки межфункциональных команд. А презентации? У нас есть презентации на всё, и мы продолжаем их создавать, слайд за слайдом, каждый день, без права на перерыв. Возможно, это и есть наш основной продукт — мы производим презентации. Мы профессионалы в этой области, с представительством почти в каждой стране этого прекрасного капиталистического мира. Если бы кто-то платил нам хотя бы по доллару за каждую презентацию, мы бы делали больше триллиона баксов в год. Конечно, у нас есть презентация о том, как делать презентации, и стандарт по оформлению слайдов, у нас есть образцы, шрифты и правила... Для чего они нужны? В основном для того, чтобы очередной „сеньор“ мог завернуть всю твою аналитику, которая ему не нравится, или не соответствует его мнению, или еще черт знает что у него на уме, только сославшись на неправильный шрифт в презентации. Причем это будет непременно надменно, типа: „Ты, мальчик, научись сначала шрифт выбирать и правильный фон, а уж потом аналитикой занимайся“. Я резко вспомнил рожи этих „эффективных менеджеров“, которые с высокомерной ухмылкой разворачивают неугодные отчеты из-за некорректного шрифта, размера шрифта, неправильного образца... Сколько раз я это уже наблюдал?.. Куча аналитиков, годы работы, примеры, визуализация, смоделированные калькуляции доходов и убытков, выводы, прогнозы... Все это идет коту под хвост, так как „сеньоры“ не хотят это слушать, им не нравится вывод, это может плохо отразиться на их карьере... Доклад просто сливают по надуманной причине... Есть тут что-то про компанию и ее интересы? Нет! Кому потом можно объяснить, что шрифт был правильный? И какая разница, на каком образце написать: „По вашей вине мы теряем деньги“?»
Почему я еще здесь? Может, я тоже уже прогнил и не способен ни на что толковое? Я тоже закисающий ингредиент этого корпоративного холодца? Или я горчица, пикантная приправа к этому холодцу — ядреная такая русская горчица?..
— Хотя какая я ядреная?.. — переспросил я сам у себя. — В лучшем случае, дижонская...
Я посмотрел на наш офис, выполненный согласно концепции открытого пространства, на сидящих за мониторами людей... Их вовсе не интересует, есть ли какой-то толк от их работы, нужна ли она кому-то, зачем они вообще тратят многие и многие пары своих недешевых штанов на протирку местных стульев и диванов.
Конечно, определенный интерес у них есть — зарплата, желательно проиндексированная в конце года на уровень официальной инфляции, плюс доплата за усердие.
Второй интерес — это свалить из офиса вовремя или чуть раньше. Тут уже новомодный Work-Life баланс³, в котором отсутствует слово „work“. Ладно взрослые дяди и тети, они хоть как-то поработали в прошлом, пришлось, но вот это молодое поколение Z — они сразу пришли работать, когда никто особо не работает... Они поэтому даже не понимают, почему от них кто-то что-то требует... Сразу случается выгорание... Хотя там нечему выгорать, кроме завышенных ожиданий, несоразмерных амбиций и раздутого эго. Надо взять ноги в руки, поднять свою жопу и попытаться сделать хоть что-то самостоятельно, чтобы реализоваться. Но все ждут волшебной мотивации... Никто не должен тебя мотивировать! Только ты сам. Тут скорее наоборот: если ты не мотивирован, если сам с этой задачей не справился, то все это видят, и ты на хрен никому такой демотивированный не нужен. Замкнутый порочный круг корпоративной и финансовой деградации.
Эту речь я как раз и рассказал нашим джамперам — будущим молодым руководителям и талантам — на встрече по обмену опытом. Тут мы должны были познакомиться и выбрать друг друга. Интересно, выберет ли меня кто-нибудь из них теперь в менторы... очень сомневаюсь!
Один из них вдруг сказал, что предпочитает «хоумофис». Дзынь! Что-то прозвенело у меня в голове. Точно! Хоумофис, мать его, конечно, ты его любишь. Этот хоумофис был прекрасным подарком для корпоративного планктона, просто манна небесная… Так подфартило, можно теперь даже видимость работы не создавать, только своими делами заниматься. Закинул блокер во весь календарь и сидишь ютуб смотришь… Конечно, ты предпочитаешь хоумофис, твою мать. Потому что можешь слушать сотый по очереди подкаст, пока корпорация платит тебе деньги, все еще надеясь на твое трудолюбие и вовлечение. Один подкаст про то, как создавать собственный бренд, потом про инфлюенсинг, далее следует трансерфинг реальности и монетизация «успешного успеха» через марафоны и воронки продаж, или что там нынче в тренде?
Все просто! Нас 8 миллиардов людей, около 50 миллионов инфлюенсеров, и только 80 тысяч зарабатывают на этом деньги. Причем 80% из этих последних зарабатывают на всех остальных из 50 миллионов, продавая им гайды, наставничество, коучинг, менторинг, программы развития и специальных ИИ-агентов. Только примерно 8 тысяч из всего этого многомиллиардного сброда реально гребут бабло и являются амбассадорами данного бизнес-сегмента. Какой у вас шанс, ребята? Одна тысячная процента или меньше?
Вот это я уже выдал на совместном обеде. Так что обед выдался скомканным, да еще и к тому же невкусным. После обеда в кофейне мне приготовили мерзкий кофе. То ли старые бобы, то ли новый, рукожопый бариста. Но даже этот был лучше той бурды, которую раздает бесплатно наш автомат в офисе, хотя там всегда очередь из менеджеров среднего звена. Все верно — потому что бесплатно. Что только люди не готовы потреблять бесплатно?..
После обеда, убедив себя в том, что честность лучше любых выдуманных историй, мне пришлось признаться «сеньору» в том, что я просто проспал из-за телефона. Получив томный вздох в ответ и совет купить механический будильник, я жестом поблагодарил его за идею и пошел разбираться с рутиной.
Тимлиды были печальные и даже раздавленные Клевеном фон Вассерхофом. Я смотрел на их потухшие глаза и чувствовал, как внутри закипает холодная, концентрированная ненависть. Фон Вассерхоф не просто мешал проекту, он мстил! И сегодня он получил прекрасную возможность публично отлупить моих ребят ни за что и свалить все на мой непрофессионализм, так как я даже не явился. Он не создавал ничего, лишь препятствовал, тормозил и отравлял любую живую инициативу. Клевен фон Вассерхоф был живым доказательством того, что в нашем мире отрицательная селекция работает безупречно. Будучи абсолютно некомпетентным управленцем, чьи решения неизменно вели к убыткам, он держался на плаву. Благодаря связям даже получал повышения и продолжал свою паразитическую активность.
Я обещал своим разобраться и дать отпор, но и устроил им взбучку за недостаточную аргументацию и плохую подготовку. Понятно, что это подстава с моей стороны и я виноват, но и им нужно не давать себя размазывать.
«За что же он мне мстит? Или я просто ему не нравлюсь? Мог ли он узнать, что я завернул те кредиты и он не смог навариться? Или наш проект как-то режет его бюджет? Он же может просто сливать инициативы просто потому, что они не его...»
Такими мыслями я маялся, слушая очередную бестолковую часовую презентацию о необходимости повышать эффективность совещаний...
К 16:30, час спустя после открытия биржи, по стопу выбило мой фьючерс, что принесло мне минус двадцать пять тысяч. Вот тут пришло безразличие... то самое, что я случайно избежал утром. Я опустился в кресло, бессмысленно посмотрел в компьютер, потом еще раз проверил приложение брокера. В голове была пустота и какой-то слабый гул. Ничего не хотелось делать, я медленно закрыл лэптоп и посмотрел в окно. Низкие тоскливые тучи заволокли небо, превратив все вокруг в сырую серость. Захотелось чего-то покрепче кофе, сильно крепче.
«Как стопроцентная сделка превратилась в такой убыток? — какие-то мысли все еще терзали мое сознание. — Хотя, если вспомнить, Миша говорил, что это верняк на сто двадцать процентов. Надо с ним как-то связаться... звонить, наверное, не стоит... да он и не ответит, скорее всего. Может, он в пабе?..»
Пальто на плечи, лифт, зажигание, мокрая дорога, дворники стирают акварельные разводы на лобовом, пробка, тоннель, парковка «Лоттер».
Я вышел на брусчатку. Ветер с дождем мелкими розгами резал мне лицо и обжигал докрасна уши… Даже площадь, которая всегда радовала мой взгляд, была серой, давящей, и, казалось, отовсюду веяло тоской и безысходностью. Людей почти не было... Я повернул налево в аркаду, еще каких-то тридцать шагов — и я уже был у дверей «Тауэрса». Я отступил пару шагов назад, чтобы оглядеть наш обычный стол через стекло. Алтан сидел спиной к окну, справа сидел Питер, держа двумя руками пинту светлого пива. Он что-то говорил Анне-Софи, сидящей напротив, и улыбался. Казалось, он флиртует, что, впрочем, нисколько меня не удивляло. В ней была какая-то влекущая, беспокойная красота, свойственная блондинкам с темными глазами. Не ангел, нет, скорее падший ангел, сохранивший, однако, и светлые кудри, и вызывающую, почти хищную грацию. Миши не было...
Я вошел внутрь, но решил сначала взять на баре стакан «Килкенни» и бутылку виски, а потом подойти к однопабщикам. У барной стойки я встретил Скотта, он как раз развернулся прямо ко мне с бутылкой «Гленморанджи» в руках.
— Какие люди? Привет-привет, — весело протянул Скотт.
— Рад тебя тут встретить сегодня.
— А где же еще?
Мы как-то неловко пытались то ли обняться, то ли пожать руки... мешала бутылка и четыре стакана в его левой руке. Он поставил виски на стол, пожал мне руку, повернулся к бармену и сказал:
— Дай-ка еще один стакан!
Но бармен уже предвидел все это, заметив меня, и протягивал бокал через стойку. Я взял его, хлопнул пятюню бармену и попросил еще пинту «Килкенни». Развернувшись к Скотту, который стоял и всматривался в меня, я понял, что нам с ним есть что обсудить.
— Ты иди к столу, — произнес я. — Я сейчас возьму пиво и тоже подойду.
Скотт медленно кивнул, соглашаясь с моим предложением, и пошел к столу какой-то танцующей походкой.
Через минуту я тоже подошел к нашему укромному уголку, застолбленному многие месяцы за нашей странной компашкой. Я поздоровался со всеми, перекинувшись парой фраз, обнял Анну-Софи и получил от нее какой-то особенно нежный поцелуй в щеку. Я сел рядом, и она наградила меня немного странной улыбкой и легким поглаживанием по колену...
Мы сразу выпили виски, быстро разлитого Скоттом по стаканам. Никто не возражал и не спорил, а даже наоборот, был настроен на этот и следующий сразу за ним шот обжигающего напитка. Два виски и два глотка пива немного взбодрили меня, да и компания была словно родная. Мне было спокойно, и даже из согретой алкоголем груди появилась веселость и первые нотки зарождающейся легкости.
Скотт предложил выйти покурить. Я уже несколько месяцев не курил, но привычка выходить осталась. Не знаю, зачем я делал это...
— Сколько ты потерял сегодня? — затянувшись сигаретой, спросил Скотт. Он медленно выдыхал дым, будто стравливая его по чуть-чуть, и смотрел на меня.
— Двадцать пять.
— Немного, но неприятно.
— Да, очень неприятно. Я немного другого ожидал от инсайдерской торговли.
Он улыбнулся, я тоже улыбнулся. Улыбаться — это все, что нам оставалось в этой ситуации, это лучше, чем злость, а плакать публично претит стрессоустойчивому, взрослому, финансово грамотному, джентльмену.
— Ты слышал что-то от Миши? — спросил я с неподдельным интересом. Мне очень хотелось его увидеть или услышать, но я внутренне боялся этого. Я понимал, что ничего не вернуть и что чуда не будет, но не хотел получать этому окончательного подтверждения. Что он мне мог сказать?
— Нет. — Скотт глубоко затянулся сигаретой. — Я позвонил ему с городского телефона — недоступен... надеялся встретить тут, но, как видно, не судьба.
— Сколько ты профукал?
— Хм, — он покачал головой и снова затянулся. — Сто сорок.
— Ух! — удивился я и инстинктивно почесал затылок. — Сто сорок тысяч... Это до хрена... Через опцион заходил?
— Да, через опцион. Я тоже думал, что инсайдерская торговля работает по-другому... Думал, это как у наших конгрессменов: только плюсовые сделки, исключительно по воле случая и результат огромной удачи. Не знаю, как они это делают?.. Большинство стабильно обходят самых успешных инвесторов на десятки процентов. Баффетту такие результаты и не снились даже. Причем до попадания в конгресс они в успешном инвестировании замечены не были...
— Может, у них там чат какой есть? Закрытый.
— Да, в телеге. «Торговые идеи и сигналы Конгресса».
— С теханализом и волнами Эллиотта.
Скотт усмехнулся, засунул обе руки в карманы пальто и стал смотреть вдаль на серую, закутанную дождем площадь.
Мне тоже захотелось закурить. Внутренний голос почти кричал мне в ухо: «Стрельни сигаретку, это прекрасный шанс. Расслабишься, успокоишься, одна-две сигаретки ничего не поменяют, а это то, что тебе сейчас нужно...», но я сдержался.
«Эх ты... не можешь ты держать свою жизнь в собственных руках...» — досадно подытожил он.
Этот внутренний голос — тот еще говнюк. Прошлый раз он сказал мне точно эту же фразу, только когда я, наоборот, закурил после трех дней воздержания... Вообще, с ним мне тяжело, сложно на него рассчитывать. То он несколько дней говорит мне правильные вещи, даже где-то подсказывает, используя всю интуицию и прочие эзотерические свои возможности, то просто несет полную дичь, подначивает и разводит на всякую хрень.
Первые три дня, когда я решил бросить курить, он каждый возможный момент подначивал закурить... Говорил, что сейчас, возможно, не лучшее время, на следующей неделе будет удобнее и даже завтра лучше, чем сегодня. Через день он уже отмечал мою уверенность и стойкость и утверждал, что вот сейчас можно закурить хотя бы одну, так как я всем уже свою силу воли и непреклонность доказал. Все это было особенно дико, потому что именно он проел мне плешь на, и без того, лысеющей голове, о вреде курения и абсолютной необходимости покончить с этим.
— Давай докуривай и зайдем, холодно.
На улице действительно было очень промозгло, поднялся ветер и порывами задувал мелкие капли дождя к нам под крышу.
— Ты заходи, — задумчиво ответил он. — Я еще одну покурю...
Внутри Питер рассказывал о своем офисе и концепции открытого пространства. Еще один шот виски и тепло паба снова вернули меня в легкое и веселое состояние: мысли мелькали и пропадали где-то, их замещали шутки, сказанные, услышанные и только-только придуманные.
— Мы все будем работать в открытом пространстве, — начал Питер. — Только маленькие комнаты для концептуальной работы, чуть побольше для проектных совещаний и какие-то странные разноцветные закутки для коротких обсуждений, как купе в поезде, только без крыши и двери... Я пока не разобрался, зачем они вообще нужны, но это не так важно. Всё супер, руководители и сотрудники сидят бок о бок за мобильными столами, работают как одна команда… Никаких silos и барьеров для открытой коммуникации. Мы плюем на иерархию и кабинеты… Причем все эти executive вице-президенты и senior вице-президенты так воодушевленно это говорили, что почти все поверили. Меня, конечно, этим дерьмом не проведешь, это как минимум глупо, так как в силу должности возрастает и класс секретности, постоянно проходят звонки по деликатным вопросам, и все сотрудники вокруг максимально навострят уши, превращая их в максимально чувствительные локаторы на время всего разговора. Локаторы, причем, пытаются уловить даже фразы звонящего. Работа на это время полностью останавливается, все замирают, как эхоуловители в потоке любопытства.
Концепт держался недолго. Может, пару недель, потом секретари и ассистенты забронировали на месяц комнаты совещаний, облюбованные тем или иным руководителем… и даже в моменты простоя охраняли эти комнаты, преисполненные ярой ответственностью и отвагой.
— Молодой человек, ну вы же видите, что это не просто комната совещаний, она для господина Мутеля зарезервирована.
Большинство приходящих терялись, хотели сначала что-то сказать, но потом конфузились и уходили…
— У нас секретари перегорождали вход в комнату совещаний, завидев группу сотрудников, ищущих место для переговоров или телекона, — вклинился в монолог Питера, Алтан. — В результате теперь у каждого мало-мальского шефа, включая меня, по кабинету, и на всю концепцию открытого пространства — четыре комнаты для переговоров...
«Разные компании, те же концепты, те же люди и одинаковый результат», — подумал я про себя и вспомнил, как любил в такие моменты узнавать у ассистентов:
— А как же концепт открытого пространства и открытых дверей? Вроде это же ваш шеф презентовал его пару месяцев назад?
Они немного кривили лицо, смотрели исподлобья и повторяли немного саркастически:
— Ну вы же понимаете? Это временная необходимость… Вы, мистер... как вас там, конечно, можете зайти и провести совещание, если вам сейчас очень нужно. Сколько вам? На час? Или?..
Временная необходимость, конечно, превратилась в постоянную, и через полгода эти комнаты уже стали личными кабинетами. Все как у всех.
— Но дальше — больше, — продолжал свою историю Питер. — Ассистенты стали бронировать все комнаты совещаний на этом этаже на целый месяц, на всякий случай...
— Какие комнаты, прости? — переспросил я, потеряв нить.
— Я же говорю... У нас целый этаж с кучей комнат для воркшопов и совещаний: на 7 человек, на 10, на 20 и даже на 50. Их можно забронировать под конкретную встречу или переговоры там, проект. Но они все всегда заняты. Я кое-как нашел там одну маленькую лачугу под визит поставщика и переговоры, поднимаюсь — а там все комнаты пустые. И на следующий день: все занято в системе, а комнаты пустые.
— И это секретари подразделений бронируют на всякий случай... — резюмировал я.
— Да, вот такой бред.
И это было мне тоже очень знакомо... Эта затхлая, вязкая вонь бюрократии была одинаковой во всех компаниях. Ты бьешься, чтобы протолкнуть проект, тратишь нервы и ночи, а потом натыкаешься на стену из забронированных комнат и вежливых улыбок маленьких людей, охраняющих свой крошечный клочок власти. Нашим единственным спасением оставались алкоголь и возможность посмеяться вместе над всей этой глупостью. Мы выпили еще, посмеялись, а потом, кажется, еще выпили.
— У нас есть очень странный чувак, — вступила Анна-Софи. — Как-то давно шеф оставил его как своего заместителя на неделю, в целом потому что никого практически не было, все в эту пасхальную неделю сваливали. Так теперь он каждый раз, когда шефа нет в офисе, берет свой ноут и идет в его кабинет там сидеть и типа работать. Что у него в голове? Мнит себя временным представителем власти...?
Седьмой шот дался мне уже тяжело, и я решил перейти на пиво, тем более что виски мы уже допили и изрядно веселый Скотт уже собирался уходить. В целом всем пора было уже закругляться, но обрывать вечер резко не хотелось, и, следовательно, мне нужна была еще одна пинта. Я подошел к бару и сел за стойку в ожидании внимания бармена. Буквально через несколько секунд ко мне подошла Анна-Софи. Она как-то протиснулась между моими коленями и барным стулом, но не стала на него садиться, так что наши глаза поравнялись. Улыбка рождалась где-то в глубине ее глаз, в лукавом, чуть прищуренном взгляде, и лишь потом нехотя добиралась до губ, замирая на полпути. Улыбка-намек и этот заманчивый блеск в ее глазах, соблазняющий меня все сильнее каждую секунду.
Я уже почти поплыл, но неожиданный вопрос бармена вернул меня к реальности:
— Ты что-то хотел заказать?
— Да, Тиль. Один «кенни», пожалуйста.
— И два шота виски? — сразу добавила она, не отрывая взгляда от жертвы.
Я посмотрел на нее с некоторым удивлением, а она в ответ утвердительно кивнула, хищно сверкнув глазами.
Бармен пошел наливать наш заказ. А Анна-Софи продолжила, играючи водя пальчиком по лацканам моего пиджака.
— Я обо всем договорилась, как ты просил... Так что если ты готов, можем устроить встречу с репортером хоть завтра.
— Спасибо, но я теперь не очень уверен, что хочу это сделать... Это словно билет в один конец, а я не знаю, хочу ли я садиться в этот поезд.
— Ты же сам говорил, что это правильно и что мы делаем хорошее дело.
— Возможно, иногда нужно делать то, что неправильно, — произнес я медленно и задумался. «Почему я боюсь? Надо проучить этого мудака фон Вассерхофа, он и работать мешает специально, и компанию обувает на деньги... Но что-то не клеилось... Сначала мне показалось, что пресса — это хорошая идея, а теперь — вроде не совсем корпоративный метод... А вдруг не сработает? Надо, уж чтобы наверняка сработало, но тогда будет понятно, что это я слил...»
Тиль поставил нам два шота. Моя собутыльница сразу взяла их и передала один мне.
— Чин-чин, — быстро произнесла она, придвинулась вплотную и, звякнув своей рюмкой о мою, опрокинула виски.
Я тоже выпил и поставил рюмку на стойку. Анна-Софи осталась близко, ее грудь лежала на моей руке, а коленями я обнимал ее бедра. Она слегка прикусила нижнюю губу, а затем медленно отпустила ее и тихо сказала:
— Ну ты подумай, репортер подождет. Можем обсудить детали с тобой наедине, сегодня ночью. Прошлый раз у нас вроде неплохо получилось...
Повисла пауза. Ее нетрезвый и хищный взгляд ждал моего вовлечения в эту игру, огонька в глазах, но у меня куда-то пропало недавнее возбуждение и всякое желание.
Я был, наверное, слишком пьян, и мне хотелось дружеской беседы, какой-то душевной болтовни. Это было совсем не подходящее время для пьяного секса...
«Вроде как для пьяного секса всегда подходящее время», — саркастически прошептал мне внутренний голос.
«Сука...» — очень медленно произнес я про себя в ответ своему второму «я».
Я искал единственно верную интонацию, ту самую, что будет звучать соответствующе, но, скорее всего, не нашел. Я идиотски обнял ее за локти и вымолвил:
— Прости... Я... я сегодня совсем не в тонусе, понимаешь. И сейчас... это как-то... неправильно.
— Ты только что говорил, что иногда нужно делать то, что неправильно, — удивилась Анна-Софи, отклонившись от меня назад. Ее взгляд поменялся. Не знаю, что в нем было: обида или непонимание... Растерянность? Может, все сразу. Вдруг она рассмеялась — открыто, звонко. Этот смех был не истеричным, а наоборот, искренним, на секунду-другую меня совсем сбив с толку. Она сделала шаг от меня и произнесла с улыбкой: «Будь в тонусе», — словно рекламный слоган... толкнула меня указательным пальцем дважды в плечо и ушла.
Я сидел несколько минут как в гипнозе, мне было так не по себе. Все было неправильно, точнее, я был неправильный, и слово это «неправильно»...
«Эх ты... лох полный! Не можешь ты держать свою жизнь...» — начал уничтожать меня внутренний голос, но я прервал его громким:
— Ой, да заткнись ты!
Не знаю, сколько времени я так сидел в трансе, потягивая пиво, но в пабе стало уже людно. Такое время, когда постояльцам не сидится: они хотят встать и что-то обсудить, заказать у стойки, кто-то встает в проход и танцует под негромкую музыку, перемешанную с каким-то общим постоянным гулом. Бар битком, хотя половина столов свободные. Анна-Софи, видимо, уговорила Питера еще на шот. Они сидели и что-то активно обсуждали, держа стаканы с виски наготове.
Я вышел глотнуть свежего воздуха и вдруг увидел Скотта и Алтана на самом углу у колоннады, там, где аркада делала поворот. Они стояли под аркой, закрывавшей их от моросящего дождя, и о чем-то быстро говорили... Пар активно вырывался изо рта, и каждое произнесенное слово на мгновение обретало форму, прежде чем раствориться в сыром воздухе. Скотт проронил только пару фраз, Алтан говорил больше. Затем он вытащил откуда-то из-под свитера толстый желтый конверт и передал его Скотту. Конверт был набит чем-то не по размеру и плохо закрывался, чем-то напоминающим пачки купюр номиналом в сто евро. Скотт быстро взял его и положил в свой портфель.
«Интересно... никогда не думал, что у Алтана и Скотта могут быть какие-то делишки...» — подумал я про себя и решил вернуться обратно, пока они меня не заметили.
Вернувшись, я прошелся по пабу, то и дело пересекаясь приветствием или парой фраз со знакомыми лицами. Я практически не знал, а точнее, не помнил имен. Но после частого пребывания в этом заведении некоторые лица, таких же постояльцев, стали очень знакомы. У самой стойки бармен общался с парой туристов из Вьетнама и, завидев меня, сразу сказал им, что я тоже почти вьетнамец. Мне пришлось удостоить их изумление рассказом о моей довольно продолжительной работе в Ханое, обсудить свои любимые места, рестораны и, конечно, кухню. Алтан похлопал меня по плечу и, сообщив, что взял мне пиво, пригласил к нашему столику. Я с радостью ретировался, откликнувшись на предложение.
Чуть позже я уже цедил свое пиво, сидя за столом и наблюдая за Анной-Софи. Она была очень пьяна и будто назло мне вешалась на долговязого малолетку странного вида. Он улыбался одним лишь ртом, в то время как его глаза оставались неподвижными и холодными. Худой, нескладный, танцевал он тоже как-то дергано, если эти угловатые движения можно было назвать танцем. Вылитый маньячина, еще и палец о палец трет постоянно... Возможно, маловероятно, но возможно, так считал только я, так как очень не хотел, чтобы она поехала в таком состоянии не ко мне, а к неизвестному типу. Точнее, я хотел, чтобы она поехала к себе домой и выспалась, но я не мог действовать сам. Я дернул Питера и Алтана, которые погрузились в какую-то стороннюю дискуссию о велосипедах и емкости батарей.
— Похоже, нашего товарища надо спасать!
Они повернулись сначала ко мне, потом синхронно посмотрели на Анну-Софи. Неуклюжий медленный танец больше напоминал пошлую возню. Он терся о нее, как кот о ножку стола, а она, откинув голову, обвивала его шею руками, позволяя ему слишком многое.
— Выглядит так себе, — заключил Алтан через несколько секунд наблюдения.
— Еще как так себе. Совсем так себе, — поддержал я.
— Тут всегда такси за углом, я сейчас подхвачу одно, и мы ко входу подъедем. А вы вызволяйте ее из лап этого похотливого богомола и выходите на улицу, — Питер быстро сообразил неплохой план действий.
Мы мило подошли к парочке. Алтан приобнял Анну-Софи и потянул на себя, уговаривая ее, что этой вечеринке уже пора заканчиваться. Она особо не сопротивлялась, будто ждала этого или, что более вероятно, уже плохо понимала происходящее вокруг. Я положил руку на плечо долговязому парнишке, быстро вклинился между ними и стал спокойно объяснять, что девушка выпила лишнего и теперь ей пора домой. Каланча резко развел конечностями, сбросив мою руку с плеча.
— Это что за херня? Ты кто, на хрен, такой? — провопил он, сделав шаг назад и странно расставив руки.
«Вылитый богомол, — прошептал мне внутренний. — Разъяренный, посмотри в его глаза... сейчас будет драка».
Глаза у него и правда были агрессивные, я инстинктивно сжал кулаки. Слева встал из-за стола и пошел на меня еще один нелепый персонаж, видимо друг Богомола.
«Этот жуткий какой-то, — не успокаивался внутренний, — на жирафа похож... Получишь ты сегодня по лицу, и поделом тебе».
«Ты бы что толковое подсказал», — огрызнулся я сам себе.
— Ты че, глухой? Эй! Куда лезешь? — агрессивно буркнул Жираф.
— Это ты куда лезешь? Тебе че вообще надо? — отрезал я, поднимая левую руку в некое подобие блока и отводя правую для замаха.
Богомол попытался меня толкнуть, не дождавшись ответа, и коряво получил от меня по рукам. В какое-то мгновение между нами, размахивая левой и правой, влетает бармен — Тиль. Он, словно придерживая, что-то крикнул, пытаясь успокоить и Богомола, и Жирафа, но я не разобрал что.
В этом замешательстве я не нашел ничего лучше, чем выпалить: «Слышь ты! Это моя сестра, понял? Оставь ее в покое!» Бармен повернулся ко мне с удивлением, но я не подал вида, тем более что эти слова произвели некий успокаивающий эффект. Богомол махнул рукой, Жираф сверкнул своими лупоглазками, и они развернулись. Я спрятал кулаки, кивнул бармену и быстро вышел вон.
На площади прямо перед пабом стояло такси, и наша подруга уже сидела на заднем сиденье — это однозначно можно было считать успехом. Она, правда, еще пыталась уговорить водителя дать ей сигаретку и причитала, что нормальных мужиков не осталось, но недолго. Питер заверил ее, что он как настоящий румынский рыцарь поедет с ней и проводит до самой двери. На что Анна-Софи согласилась, отметив:
— Вот, есть еще заботливые люди, настоящий рыцарь, который не бросит девушку, как некоторые... — Она очень отчетливо посмотрела на меня, сделав небольшую паузу, а потом с милой улыбкой попрощалась с Алтаном. — Чао, дорогой.
Через пару секунд такси уже покидало площадь. Мы с Алтаном остались одни. Я мысленно выдохнул, отмечая завершение этой неловкой и напряженной ситуации. Алтан просто смотрел в небо на летящие сверху капли мелкого дождя. К нам вышел Тиль, он хотел узнать, собираемся ли мы возвращаться и продолжать, но, услышав «нет», с радостью предложил нам расплатиться завтра.
Мы согласились, пожали руки и пошли через площадь домой.
— Не знаю, Алтан, у меня что-то вроде экзистенциального корпоративного кризиса... — начал я через несколько шагов.
— Это как?
— Никак не пойму, стоит ли мне продолжать существовать в корпорации, в которой работаю всю свою сознательную жизнь. Мне все тяжелее и тяжелее работать и находиться в компании, делая что-то ей во благо. Капиталический... Капитали-стилический кризис... а еще мне все тяжелее выговаривать длинные слова... Наверное, последний глоток виски дошел куда надо... или куда не надо...
— Так что там с капиталистическим кризисом?
— А, точно. Кризис. Я не могу бросить корпорацию, потому что она мне хорошо платит, но приносить ей прибыль и результат становится все труднее. Все мои потуги, направленные на продуктивность и эффективность, реформы увядают в отчаянном сопротивлении самой корпорации и ее пассивных представителей.
— Мне кажется, я понимаю, о чем ты говоришь. Причем эти пассивные представители становятся очень активными в борьбе за то, чтобы ничего не делать и сломать на корню все твои начинания, или, как ты их назвал, реформы.
— Именно. Получается, чтобы продолжать получать хорошую зарплату или даже ее увеличить, я должен стать этим пассивным представилетем... вот опять. Короче. Я должен быть корпоративным планктоном, без особой инициативы, без результата, не задевать ничьи интересы. В идеале — ничего не делать. Но... тогда корпорация заметит меня, в основном благодаря все тем же представителям... Поэтому необходимо регулярно производить бюрократию — выполнять мартышкин труд, со всех сторон безопасный и практически ненужный, но постоянный. Вот такой вот капиталистический кризис.
Алтан остановился и посмотрел на меня. Я тоже встал и смотрел на него с минуту, пока он понимающе кивал, видимо, задумавшись о такой близкой ему теме.
— Причем знаешь что странно, — продолжил я. — Когда я работал во Вьетнаме или в России, вдали от центра корпорации, мы получали меньше, а работали больше и лучше. Команды, люди были мотивированы на изменения и улучшения, на эффективность. Не все получалось, конечно, но многое, и мы все очень старались. Мы, да что мы, — я. Я верил в эти громкие слоганы: «Мы одна компания», «Lead by example», «каждый маленький вклад важен для большого результата», и прочее. Ты и сам их все, скорее всего, знаешь. Я думал, что тут, в центре, я научусь чему-то и стану лучше, получаться станет еще больше. А тут я научился совсем не тому, тут вообще никто и не знал про эти слоганы... А если и знал, то уж точно не верил. Их, скорее всего, сразу создавали для периферии, какой-нибудь отдел внутреннего маркетинга и мотивации окраин.
— Чем дальше ты от столицы империи, тем больше ты в нее веришь. В ее справедливость, беспристрастность и единство, — задумчиво произнес Алтан, делая паузы между словами. — Так же и в корпорации: когда ты далеко от центра, ты веришь во все эти истории о единстве корпорации и сотрудника, что компания заботится о тебе и ценит твой вклад. Но как только ты попадаешь и чуть задерживаешься в центре, разочарование приходит незамедлительно. Политические дрязги, игнорирование, пренебрежение, интриги, затягивания и саботаж улучшений и реформ, субъективные интересы руководителей и их приближенных.
— Это из «Звездных войн»... ну, про империю?
— Не знаю, так мой дед говорил, очень давно. Я просто переложил это на нашу ситуацию.
— Красиво... Значит, столица империи уже не та.
— А может, и не была никогда...
Мы повернулись и медленно пошли дальше. Ветер уже стих, но мелкий дождь все еще моросил. Промозглая погода постепенно проникала в наши нетрезвые организмы, сковывала пальцы, леденила нос. В голове все летали мысли о том, как я могу все изменить. Стоит ли мне уйти совсем?.. Точно, уйти. Но куда? Нет, лучше остаться. Но какова моя роль, что я могу сделать с этим застоявшимся корпоративным холодцом?
Мы дошли до места, у самой ратуши, где наши с Алтаном пути домой расходились.
— Может, я хрен? — вдруг резко выпалил я прямо из глубины своих мысленных рассуждений.
— Что? — удивленно спросил Алтан.
— Может, я хрен?.. Ты ел холодец с хреном? По-моему, хорошо сочетаются... Хрен придает холодцу правильную пикантность... Взбадривает десны, так сказать.
— Тебе бы поспать... отдохнуть надо...
— Ты не ел холодец?
— Нет. Наверное, нет.
— Ладно, я тебя как-нибудь угощу.
— Хорошо! А сейчас... лучше пойди выспись и не заходи в бар «У Джо». Давай, счастливо. — Алтан пожал мою руку и пошел быстрым шагом налево через новую площадь.
«Наверное, я все же хрен», — подумал я про себя, поднял воротник пальто, пряча шею от холодных брызг мелкого дождя, и зашагал через парк в сторону дома.
__________________________________________________________________________
¹ Сеньор (он же SVP — Senior Vice President) — высокая должность в корпоративной иерархии больших компаний, обычно такие отвечают за регион, направление бизнеса или входят в члены правления дивизиона.
² Тимлид (от англ. Team Lead) — мелкая руководящая позиция; обычно руководит небольшой командой в рамках линейной структуры или отвечает за определенное направление в проекте.
³ Work-Life Balance — модель работы, при которой активно поддерживается возможность переключиться от работы к жизни вне работы или максимально интегрировать работу в жизнь сотрудника для его удобства.