Валера вошел в помещение хаммама непривычно мрачный. Рома и Евгенич уже были там, Стас как всегда опаздывал — по средам отводил дочку на теннис.
— Что, и даже сториз не запилишь? — спросил едкий Евгенич. Он постоянно всех задирал, и далеко не всегда беззлобно.
Валера даже отмахиваться не стал — только головой мотнул неопределенно.
Выглядел он как всегда щегольски. Легкий загар, депиляция, ухоженная русая бородка. Он был тренером личностного роста. Всегда излучал позитив и шанти. Своим подписочникам он впаривал не просто успешный успех, а упирал на заботу о душе и теле — заземление, ходьба босиком, обнимашки с деревьями и прочий майнд-фулнесс. Работа руками, руны, возвращение к корням. Марафон его назывался «Сцепление с реальностью». Хаммам вписывался в концепцию как нельзя лучше — ровно посередине между кузнечной мастерской и лесным ретритом в одиночестве и молчании (но с подробной фотофиксацией).
Мужики не стали приставать с расспросами. Подозревали, что дело в Анюте — она была женой Валеры и блогером-миллионником. Собственно, вся эта торговля просветлением была ее идеей — маркетолог по образованию, Анюта решила с помощью Валеры окучить еще неохваченные уголки ЦА — мужиков в кризисе среднего возраста. Но мужики окучивались плохо, да и сам Валера все это припадание к корням не любил, в глубине души он был изнеженным эстетом и брутальных лесорубов побавивался.
Евгенич работал аналитиком. Черный пояс по иксэлю, так он про себя говорил. На работе его уважали, но ему было невыносимо скучно. Поэтому он постоянно встревал в истории, а попутно высмеивал все, что видит. Над его комментариями мужики хохотали до икоты, а пародии Евгения были пугающе точны. «Спиной к тебе лучше не поворачиваться», — так говорил Ромсон, который всегда мыслил стратегически.
Неизвестно, насколько Евгений был хорош как аналитик, но бабником он был феноменальным. Его двухместный родстер не подразумевал не только детских сидений или закупок в строймаге, но даже переноски с котом. Над семейными друзьями Евгенич посмеивался. Впрочем, его постоянная любовница Изольда была красоткой, гордо носила попу как у Ким Кардашьян и на Женькино непостоянство смотрела сквозь пальцы.
Рома был потомственным военным. Батя растил из него сверхчеловека. И вырастил — Роман занимался триатлоном, готовился к гонке Iron Man. Айронмэном его и звали. Отец его погиб в горячей точке много лет назад, и Рома старался быть достойным его памяти.
Даже в бане он умудрялся выглядеть по-военному — часы-командиры, армейский бобрик, камуфляжные плавки-шорты до колен. «Мужик, тебя видно» — дежурно пошутил Евгенич, проходя мимо. Рома промолчал, он как раз дышал по квадрату — вдох на 4, задержка, выдох на 4. «Ты и во сне небось биткойны производишь», — посмеивался Женя над Роминой одержимостью собственной эффективностью.
Стас ввалился, запыхавшись, только через полчаса. Пузо, бледная кожа, застиранные плавки и копеечные сланцы — из всей компании он был самым неухоженным. Это и неудивительно — жена и трое детей сидели на его шее и ехали уверенно, поводья не ослабляя ни на миг.
Стас работал в логистике, за счет усидчивости и преданности начальству сделал кое-какую карьеру. Но и требования семьи росли — помимо собственно денег, на нем была масса ответственности. Покупка продуктов, развозка по садам и школам. Кружки и родсобрания. При этом Стас как будто бы не замечал перекоса — он приехал из маленького городка, жена его Римма была профессорской дочкой, еще в институтские времена родители купили ей квартиру в центре. Стас давно как мантру заучил, как же ему повезло. В семье же выработался по отношению к нему особый тон — насмешливо-покровительственный. Батя-то наш — ну понятно. Дяревня. В Эрмитаже 15 лет не был (на самом деле был, детей-то именно он везде водил), в Мариинке через 20 минут сладко засыпает, спасибо что хоть не храпит.
Страстью его были птицы. Он знал о них все, и когда рассказывал — менялся лицом и осанкой. Мечтал о бердвотчинге, но вырваться получалось раз в несколько лет, постоянно находились дела поважнее. Крики разных птиц он записывал на телефон. На звонке Риммы стоял крик коростеля — резкий, немного механический.
Однажды он рассказывал, как на его дачный участок прилетела сова и села на яблоню. С ней два подростка-совенка («Подросток Совенко», — пошутил начитанный Евгенич, но его никто не понял). И Стас был уверен, что это была та самая сова, которая сама в прошлом году прилетала подростком! Они еще так пищат, эти подростки, совсем не по-птичьи (Стас с телефона ставил, как они пищат, мужики из уважения слушали).
— Валер, так что ты смурной такой? Опять с реальностью неудачно сцепился?
— Да блин... встретил тут одну бабу. Так у нее яйца, похоже, больше, чем у меня. Она на праворульной Тойоте чуть не весь мир объехала, была и в Индии, и на Памире. В одиночку. У нее там дом на колесах внутри, причем, как я понял, она сама все и переоборудовала. Подогрев, душ, спальные места... для себя и для собаки, у нее джек-рассел. Выглядит она как актриса из «Трех билбордов», как ее, Фрэнсис... Я говорю — вы наверное блог ведете, или что? Посмотрела на меня, как... как будто она вообще слов таких не знает. У меня ощущение, что я влюбился. И еще — что как-то неправильно я живу.
Тут не выдержал Стас. Он сделал Валерию короткое, но жесткое внушение на тему морали. Тирада его сводилась к тому, что у Анны, конечно, характер не сахар, но нельзя же вот так за первой встречной юбкой...
— Или скорее за первым встречным бампером, — подытожил Евгенич. — Мужики, а давайте споем? А то что-то душно стало, а форточки нет.
— Да ну, ты чего? Мне слон на ухо наступил, еще училка пения в школе сказала.
— На самом деле тут акустика хорошая, и от влажности связки размягчаются, — вставил Валера, который постоянно тусил по тренингам и понахватался полезных знаний.
— Ну я хз, а что петь?
— Да ничего, давайте просто мычать.
И замычали. Получилось красиво, как грузинский хор. Иногда ноту меняли, голоса сплетались и расплетались. У Стаса обнаружились мощные низы, как у пономаря в церкви. Евгенич прорезывал хаммамный пар неожиданно чистыми высокими нотами, как пионер в хоре радио и телевидения.
Валера ловко менял тональность, когда было пора, а Рома идеально держал ритм, когда он появлялся.
Помолчали. Потом вспомнили детские частушки — ааа, Бахчисарай, ворона каркнула и села на сарай. Братец Яков, братец Яков, спишь ли ты?
Так и повелось — каждую неделю они собирались в хаммаме, обменивались дежурно новостями. Потом подолгу пели и гудели с закрытыми глазами. Потом уже расходились довольные. Один раз на звук зашел хаммамщик — тот, кто хранит огонь, как они его называли. Удивился, но виду не подал.
Кто первый начал импровизировать, фристайлить — уже и не вспомнишь. Никто за собой таких навыков раньше не знал. Они дурачились и несли всякий бред — но все понимали, что есть тут и что-то большее. Стас однажды спел блюз о походе в «Ленту» — остальные хором пели «ту-дум, ту-дум», а Стас бесконечно выпевал, как припарковался, как завис перед отделом фруктов, как не мог разобраться с сортами овсянки (нужна была долгой варки, а она лежала в самом низу), и так далее. Это была целая Одиссея, там была и драма, и самоирония. Никто в Стасе прежде таких талантов не замечал.
Рома однажды запилил целую лирическую балладу о выдре, которая в горном озере пытается лапой поймать отражение луны. На китайский лад. Мужики удивились, но ничего не сказали — их дело было подпевать. «Что случилось в хаммаме — остается в хаммаме», — сказал сам себе Евгений.
Перемены подступили постепенно. Сначала Стас сорвался в Астраханский заповедник наблюдать за птицами. Приехал счастливый, помолодевший, с тысячами фотографий. Семью он просто поставил перед фактом, что будет уезжать один раз в полгода на две-три недели — хотел объехать все самые интересные птичьи места. Родные, конечно, пробовали возражать, но быстро смирились.
Как-то летом Евгенич зашел непривычно серьезный, даже торжественный. И просто сказал: мужики, я уезжаю. По программе «Учитель для России». Буду старшеклассникам преподавать — я же истфак закончил, мечтал в школе работать. Родители убедили пойти работать в контору к другу мамы, так и завис в коммерции. А сейчас понял — все, ну куда откладывать? Я уже и заявку подал. Стас, ты же у нас из Торжка? Вот, туда я и поеду.
— Женя, тебе там не понравится! Там овраг посреди города репьем зарос. Местное население живет в домах с уличным сортиром. Крафтового латте днем с огнем не сыщешь. “Бэха” твоя сядет в первую же лужу прямо на главной городской площади.
— Ай, да кому оно надо! Наносное все. Бэху я кстати продал — взял УАЗ Патриот. Мне всегда казалось, что Торжок — отличное место, чтобы растить детей. Посмотрим, подходит ли оно, чтобы растить взрослых.
Евгений сверкнул безупречными винирами.
— А Изольда твоя что?
— Ну, я ей все сказал как есть. Поедет со мной — станет женой декабриста. Или точнее сентябриста, я с начала учебного года приступаю.
Больше они не встречались, хаммам закрылся вместе со всем спортклубом. По слухам, у всех всё было хорошо. Рома ушел из военных в промышленные альпинисты, заодно спасает блудных котов с разных верхотур. Дома у него уже живут то ли три, то ли четыре таких бедолаги. И только Валера пока ни на что не решился. Иногда он переписывается с Фрэнсис, смотрит ее фото из экзотических краев. А потом идет вести очередной эфир о близости к природе.