Соседка перестала включать телевизор в четверг. Анна поняла это не сразу – только к вечеру пятницы, когда за стеной не прозвучало ни одного «Ой, мамочки» из очередного ток-шоу.
Она сидела на кухне и крутила в руках пустую чашку. За окном уже стемнело, хотя было всего шесть. Осень в этом году навалилась как-то вдруг – ещё неделю назад можно было выходить без куртки, а теперь ветер выдувал остатки тепла из старого панельного дома. Анна поёжилась. Босые ноги прилипали к холодному линолеуму.
В доме всегда было слышно соседей. Не то чтобы стены были картонными – дом строили в конце семидесятых, и кладка там приличная, – но звуки просачивались. Лифт гудел, когда кто-то поднимался на девятый. Вода в трубах то затихала, то начинала гудеть с утроенной силой. А за стеной, в квартире справа, с утра до вечера бормотал телевизор.
Маргарита Львовна – Анна знала имя соседки, потому что видела его на квитанциях, которые иногда по ошибке бросали в её ящик, – жила одна. Она была пенсионеркой, почти не выходила из дома. Анна встречала её редко: маленькая сухая женщина с короткой седой стрижкой, всегда в тёмном платье с глухим воротом. Она двигалась тихо, почти бесшумно. Казалось, даже лифт не издавал ни звука, когда Маргарита Львовна в него заходила.
Телевизор был её голосом. Анна привыкла к нему за три года, что жила в этой квартире. Привыкла настолько, что перестала замечать, пока он не исчез.
В четверг она пришла с работы поздно, около десяти. Сразу упала на диван, даже не поужинав. В голове гудели цифры отчётов, и она не обратила внимания, что за стеной тихо. В пятницу утром убежала, не попив кофе, а вечером вернулась пораньше. Приняла душ, заварила чай в старом заварнике с отбитым носиком – привычка, от которой не могла избавиться, хотя давно пора было купить новый. И только когда села за стол, поняла: что-то не так.
Тишина была плотной, как вата. Не гудел лифт. Не шумела вода в трубах. И главное – не доносилось ни звука из-за стены. Анна замерла с чашкой в руке. Прислушалась. Ничего.
Она встала, подошла к стене, прижалась ухом к холодным обоям. Раньше, если прислушаться, можно было разобрать даже отдельные слова из телевизионных передач. Сейчас было тихо, как в заброшенном доме.
Телевизор молчал. И это было неправильно.
Анна не спала почти до двух часов ночи. Ворочалась, прислушивалась. Тишина давила на уши. В голову лезли дурацкие мысли. Может, соседка уехала? Но Маргарита Львовна никуда не ездила. За три года Анна ни разу не видела её с чемоданом или сумкой. Консьержка Варвара Семёновна как-то обмолвилась, что старушка «никуда не ходит, только в магазин раз в неделю, и то с трудом».
Утром в субботу Анна решилась.
Она накинула кофту, вышла на лестничную клетку. Здесь пахло табаком из квартиры напротив и пылью, которую годами никто не вытирал из углов. Лампочка на площадке мигала. Анна подошла к двери Маргариты Львовны. Та была тёмно-коричневой, с облупившейся по краям краской, но с блестящим новым замком – недавно меняли.
Она постучала. Раз, другой. Прислушалась. За дверью было тихо. Анна уже хотела уйти, когда услышала шаги. Медленные, шаркающие. Замок щёлкнул. Дверь приоткрылась.
На пороге стояла незнакомая женщина. Высокая, стройная, с туго стянутыми в пучок волосами. В тонких очках. Она смотрела на Анну без всякого выражения.
– Вы к кому?
Голос у неё был сухой и чёткий, как у диктора новостей.
– Я соседка. Из тридцать пятой. Маргарита Львовна дома?
– А вы кто ей?
Женщина не двигалась, загораживая проход. Анна почувствовала себя просительницей.
– Я просто хотела узнать, всё ли в порядке. Обычно у неё телевизор работает, а теперь тихо. Я забеспокоилась.
Женщина поправила очки.
– Она уехала.
– Куда?
– Вам-то что?
Анна опешила. Такого ответа она не ожидала.
– Ну… Я живу за стеной. Мы не то чтобы дружим, но всё же соседи. Мало ли, помощь нужна.
Женщина вздохнула, как будто Анна отнимала у неё время.
– Помощь ей не нужна. Она уехала по делам. Вернётся через несколько дней. Всё?
И дверь закрылась. Анна осталась стоять на площадке, глядя на облупившуюся краску.
Она закрыла дверь и поняла, что не знает о женщине за стеной почти ничего.
Весь день Анна ходила сама не своя. Что за дела у Маргариты Львовны? Куда она могла уехать? И кто эта женщина с ледяным голосом? Племянница? Дочь? Сиделка?
К вечеру она спустилась вниз, к консьержке. Варвара Семёновна сидела в своей будке и вязала что-то пёстрое. Спицы мелькали в пухлых пальцах. Пахло ванилью – консьержка всегда жгла ароматические палочки, хотя это и не одобрялось.
– Варвара Семёновна, – Анна облокотилась на стойку, – вы не знаете, куда Маргарита Львовна уехала?
Старушка подняла глаза, поправила очки на носу.
– А, Рита-то? Так к сыну, наверное.
Анна нахмурилась.
– К сыну? У неё есть сын?
– Был, – Варвара Семёновна вздохнула и отложила вязание. – Я вам так скажу: непростая у неё жизнь. Сын у неё был один, Серёжа. Лет десять назад с ним беда случилась. Она после этого и сюда переехала. Квартиру продала в центре, купила эту двушку. И затихла.
– Какая беда? – спросила Анна тихо.
Консьержка понизила голос.
– Несчастный случай. Серёжа тот был альпинистом, всё по горам лазил. И в один год не вернулся. Сорвался. Маргарита Львовна тогда сама не своя была. Я её помню, когда она только въехала. Худая, глаза пустые. Ни с кем не говорила. Только телевизор включала и сидела перед ним целыми днями.
Варвара Семёновна замолчала и стала смотреть в стену. Анна проследила за её взглядом – там висела старая пожелтевшая афиша в рамке. «Государственный театр драмы. Маргарита Ветрова в роли Нины Заречной». Чайка. Чехов.
– Она что… актриса?
– Была, – снова это слово. – Я вам так скажу: до того, как Серёжа… ну, вы поняли. Она в театре служила. А потом всё бросила. Ушла. И сюда.
Анна стояла, переваривая услышанное. Теперь фраза из лифта, которую Маргарита Львовна обронила полгода назад, звучала иначе.
Они случайно оказались вместе в лифте. Анна возвращалась с работы, соседка – из магазина с пакетом молока. Лифт дёрнулся между этажами и застрял. Анна тогда испугалась, а Маргарита Львовна стояла спокойно, прикрыв глаза.
– Не бойтесь, – сказала она тихо, не глядя на Анну. – В тишине иногда слышишь то, что хочешь услышать.
Тогда Анна подумала, что старушка заговаривается. А теперь…
– Варвара Семёновна, а кто та женщина, что сейчас в её квартире? Высокая, в очках.
– А, это Алла, племянница. Она раз в год приезжает, когда Рита уезжает. За квартирой приглядывает. Хорошая женщина, только холодная очень. Ну да у каждого свой характер.
Анна вернулась к себе. Села на кухне, заварила чай и долго смотрела на стену, за которой было тихо.
Прошло три дня. Анна жила как в тумане. Она ловила себя на том, что постоянно прислушивается. Тишина стала почти осязаемой. Казалось, она просачивается сквозь бетон и заполняет её квартиру, как вода.
Во вторник утром, выходя на работу, Анна заметила в почтовом ящике Маргариты Львовны белый конверт. Он торчал уголком, словно его засунули второпях. Обратного адреса не было. Только имя – «Маргарите Львовне Ветровой».
Анна замерла. Ветрова. Значит, афиша у консьержки не врала. Она поколебалась секунду, потом вытащила конверт. Он был лёгкий, внутри что-то плотное, размером с открытку.
Не вскрывать. Не вскрывать. Это не её.
Она положила конверт обратно, но весь день на работе думала о нём. Вечером, вернувшись, снова увидела белый уголок. Достала. На этот раз внутри что-то перекатывалось.
Анна поднялась к себе, но не выдержала. Спустилась к консьержке.
– Варвара Семёновна, тут письмо для Маргариты Львовны. Может, вы его пока сохраните?
Старушка взяла конверт, покрутила в руках.
– От кого, интересно? Ладно, положу к себе. Рита вернётся – отдам.
– А когда она вернётся?
– Кто ж знает. Алла говорила, через несколько дней. Но дней-то много бывает.
Вечером Анна сидела на кухне и вдруг поняла, что знает адрес племянницы. Варвара Семёновна как-то обмолвилась, что Алла живёт в соседнем районе, на улице Строителей. Анна нашла в интернете телефон справочной, позвонила. Трубку взяли не сразу.
– Алла?
– Да. Кто это?
– Это Анна, соседка Маргариты Львовны. Из тридцать пятой.
В трубке повисла пауза.
– Что вы хотите?
– Я просто хотела узнать, когда Маргарита Львовна вернётся. И всё ли с ней хорошо.
Алла вздохнула. В трубке было слышно, как на заднем плане гудит вытяжка.
– Она вернётся завтра или послезавтра. Я не знаю точно.
– А куда она поехала? Если не секрет.
– Не секрет. Она каждый год в это время ездит в другой город. К сыну. Ну, вы понимаете. Навестить.
Анна сглотнула.
– Я понимаю.
– Вот и хорошо, – голос Аллы стал резче. – Вы бы не лезли. Она сама выбрала одиночество. Ей так легче.
– Легче?
– Да. Она не хочет ни с кем говорить. Ни с кем не хочет делить свою… свою тишину. Я ей предлагала переехать ко мне. Отказалась. Предлагала сиделку. Отказалась. Говорит: «Я не одна. У меня есть мой театр. И Серёжа».
Анна молчала.
– Вы думаете, это ненормально? – спросила она тихо.
– Я думаю, что объективно ей нужна помощь. Но она отказывается. И я не могу её заставить. Поэтому не трогайте её. Пусть живёт как хочет.
И Алла положила трубку.
Анна сидела в темноте и смотрела в стену. Ей казалось, что она что-то важное упускает. Что-то, что нельзя объяснить словами «объективно» и «по факту».
Она вошла в подъезд и услышала за стеной едва различимый звук. Не телевизор. Что-то другое.
Поздно ночью Анна проснулась от странного ощущения. В квартире было тихо, но эта тишина отличалась от той, что мучила её последние дни. Она была живой. За стеной что-то происходило.
Анна встала, накинула халат и вышла на лестничную клетку. Свет в глазке квартиры Маргариты Львовны горел. Она постучала.
Дверь открылась почти сразу. На пороге стояла Маргарита Львовна. Такая же маленькая, сухая, в своём тёмном платье. Только глаза были красные, а руки дрожали.
– Анна? – голос у неё был тихий, с хрипотцой. – Что-то случилось?
– Это вы меня простите, – Анна не знала, куда деть руки. – Я просто… я волновалась. Вас не было, телевизор молчал. Я подумала…
– Проходите.
Они сидели на кухне Маргариты Львовны. Здесь было темно, горела только маленькая лампа под старым абажуром. На стене висела та самая афиша, которую Анна видела у консьержки. Пахло старыми книгами и ещё чем-то горьковатым – может, лекарствами.
Маргарита Львовна поставила чайник. Двигалась она медленно, но спокойно.
– Вы на меня не сердитесь? – спросила Анна.
– За что?
– Что я влезла. Алла сказала, что вы не хотите ни с кем говорить.
Маргарита Львовна усмехнулась.
– Алла хорошая девочка. Только она не понимает. Она думает, если я молчу, значит, мне плохо. А мне просто нужно молчать.
Она села напротив, сложив руки на коленях. Пальцы у неё были худые, с проступающими синими венами.
– Я ездила к Серёже. Каждый год в октябре. В этом году тоже поехала.
Анна кивнула, не решаясь спросить.
– Вы знаете, почему я выключила телевизор? – вдруг спросила Маргарита Львовна.
– Нет.
– Потому что в тишине его голос слышнее.
Анна замерла.
– Чей голос?
– Серёжин. Он мне иногда… мерещится. Нет, не так. Я знаю, что это я сама придумываю. Но когда тихо, я могу вспомнить, как он смеялся. Как говорил «мам, ну ты даёшь». Как пел в ванной. Понимаете?
Анна молчала.
– Телевизор заглушает, – продолжала Маргарита Львовна. – Я раньше включала его, чтобы не слышать тишины. Боялась её. А потом поняла: в тишине он ко мне приходит. Не по-настоящему, конечно. Но я его слышу. И мне легче.
Она посмотрела на Анну.
– Я не сумасшедшая.
– Я знаю.
– Правда?
– Правда.
Маргарита Львовна вдруг улыбнулась. Улыбка у неё была молодая, совсем не старушечья.
– Вы первая, кто так сказал. Алла считает, что мне нужен врач. А мне нужен только покой. И чтобы никто не мешал слушать.
Они сидели до самого утра. Пили чай из стареньких чашек. Маргарита Львовна рассказывала о театре, о том, как играла Нину Заречную, как её хвалил сам Товстоногов. О сыне рассказывала мало, но каждое слово было тёплым.
Анна слушала. Иногда задавала вопросы. А потом просто молчала вместе с ней, глядя, как за окном медленно светлеет.
Когда она уходила, Маргарита Львовна взяла её за руку. Пальцы у неё были холодные, но хватка крепкая.
– Спасибо, что пришли.
– Я зайду завтра? – спросила Анна.
– Заходите.
Прошёл месяц. Анна заходила к Маргарите Львовне почти каждый вечер. Они пили чай, иногда молчали, иногда говорили о пустяках. Однажды Анна принесла старые фотографии своего детства, и Маргарита Львовна долго их разглядывала, улыбаясь.
В тот вечер, когда она собиралась уходить, Маргарита Львовна вдруг сказала:
– Я, пожалуй, включу телевизор. Давно не смотрела новости.
И включила. Анна вернулась в свою квартиру, закрыла дверь и прижалась лбом к холодной стене.
За стеной бормотал телевизор. Знакомые голоса, знакомые «Ой, мамочки». Но теперь этот звук не раздражал. Он был как доказательство, что жизнь продолжается.
Анна улыбнулась.