За последние месяцы ограничения буквально во всех сферах и блокировки интернета стали частью повседневной жизни в России. На этом фоне пользователи соцсетей стали рассказывать о постоянной тревоге, чувстве злости и ощущении утраты безопасного прошлого — без конфликтов и войны, но с понятными планами на достаточно хорошую жизнь. Психологи описывают это состояние как особенное явление — «политическое горевание». Что это такое и как с этим жить — в материале «Таких дел».
Ночью в середине марта 36-летняя жительница Краснодара Дарьяна вместе с другими горожанами пережила массированную атаку — гул, вспышки, грохот. На утро школы и детские сады не работали. Дарьяна вспоминает, что не знала, как объяснить это дочери, не напугав ее, и как самой справиться с не отступающей тревогой.
После той ночи Дарьяна стала просыпаться от любого шума. С тех пор дочь всегда спит рядом, чтобы в случае чего, мать могла укрыть ее собой, рассказывает Дарьяна.
Она упоминает о новой реальности, в которой теперь приходится быть ей и жителям городов, подвергающимся обстрелам. Свое состояние девушка описывает как «фоновую тревожность и внутреннюю пустоту».
«Тревога, которая то нарастает, то отпускает. Жизнь стала вялотекущая — без планов, без понимания, что дальше», — рассказывает Дарьяна.
Сравнивая это состояние со своими ощущениями весной 2022 года, она говорит, что тогда ей казалось, что военный конфликт «где-то далеко и скоро закончится», что это не относится лично к ней и ее родным. «Сейчас стало понятно, что это очень близко и теперь надолго», — добавляет девушка.
Еще недавно она думала сменить работу, но теперь отказывается от этой идеи: «Сижу и думаю — лишь бы была хоть какая-то стабильность».
Думая о будущем дочери, Дарьяне становится страшно и больно — она ловит себя на мысли, что ей самой «повезло пожить» — были концерты, путешествия, свободный доступный интернет. Всего это, возможно, не будет у ее дочери, и это повергает ее в еще большую безысходность.
Что это?
«Политическое горевание — это состояние, при котором тревога, злость и ощущение потери накатывают снова и снова, а понять, что именно ты потерял, сложно. Это явление в психологии исследователи уже пытаются описать как отдельный специфический опыт. Одну из таких попыток предприняла израильтянка Эйнат Йехене, ранее изучавшая горе и механизмы его проживания. Она ввела термин «политическое горевание».
В 2023 году Йехене с коллегами изучала, как люди реагируют на судебную реформу в Израиле, ограничивающую полномочия Верховного суда. Она провела анонимный онлайн-опрос 453 человек, выступавших против реформы: их спрашивали о тревоге, депрессии, уровне стресса и реакции на происходящее.
У 64,9% участников она зафиксировала выраженное чувство утраты, у 32% — были симптомы депрессии, у 26,3% — высокий уровень стресса, у 10,8% — выраженная тревога. Речь шла о людях, у которых формально ничего не случилось, но они описывали потерю через абстрактные категории — как утрату привычной страны, понятного будущего, ощущения опоры и безопасности.
Йехене объясняет это через понятие «неоднозначной утраты» — когда потеря есть, но у нее нет четких точек начала и конца. Поэтому, рассуждает она, так сложно вербализировать, что именно исчезло и когда это произошло. В случае с политическими изменениями в стране утеряно может быть чувство безопасности, доверия к окружающим и представление о том, как вообще устроена жизнь.
Похожие переживания специалисты фиксировали и раньше, но не вводили для них отдельный термин. Например, исследование Эмили Хоуп и коллег 2018 года, проведенное среди более чем 500 темнокожих и латиноамериканских студентов в США, показало, что политическая активность становится отдушиной для переживших дискриминацию, но одновременно она усиливает тревожное состояние, похожее на описанное Йехене как “политическое горевание”.
В 2023 году в работе Уоллеса Чана о протестах в Гонконге 2019 года после внесения на рассмотрение “закона об экстрадиции” участники описывали чувство утраты своего прежнего города. Формально он остался тем же, но после массовых протестов люди говорили о потере свободы, доверия и привычной среды.
Термин уже вышел за пределы научных статей, практикующие психологи обсуждают его в соцсетях, а их ролики набирают сотни тысяч просмотров
Один из самых популярных роликов собрал около 500 тысяч просмотров и 37,5 тысячи лайков. В комментариях под видео люди узнают в описанном себя и делятся похожими чувствами: «Чувство безысходности и глубокой тоски, нет никакого просвета», «Иногда думаю, какой могла быть моя жизнь сейчас, если бы 22-го года не было», «У нас отнимают нашу привычную жизнь изо дня в день».
Социальный антрополог Ирина Скалабан не согласна с самой формулировкой. «Возможно, израильтяне себе могут позволить термин “политическое горевание”, но с моей точки зрения, в России такой термин немножко неадекватен тому, что вкладывают в него наши люди», — говорит она.
По ее наблюдениям, в россияне чаще переживают не из-за смены политического курса как такового, а из-за разрушения привычных связей, доверия и ощущения безопасности. «Они горюют не по ушедшей политической модели, а, например, по ощущению социальной безопасности, по тому, что все друг друга знали и поддерживали», — объясняет антрополог.
Погреба и железные двери
В 2022 году команда психологического центра «Псипросвет» начала наблюдать, как меняется состояние людей в России на фоне геополитических событий. Это было длительное — в течение полугода — наблюдение за тем, с чем приходят клиенты и как их переживания меняются со временем. В фокус попало около тысячи человек.
«Сначала мы отмечали острую тревогу вплоть до паники — это первая реакция. Затем следовали яркие аффективные вспышки от гнева до восторга, но они сравнительно быстро проходили. Оставались только привычные для нас тревожные и депрессивные расстройства. Но в процентном соотношении их было значительно больше, чем обычно, по качеству они переживались дольше и интенсивнее», — рассказывает глава «Псипросвета» Марина Рис.
После объявления мобилизации в России исследователи снова зафиксировали всплеск тревоги и гнева — примерно на два месяца. К концу 2022 года стало заметно, что психика людей постепенно приспосабливается к новой реальности — не потому, что политическая ситуация изменилась, а потому что иначе человек не смог бы функционировать. Глубокая печаль и скорбь сохранились не более чем у 5% клиентов, отмечает эксперт.
Сейчас на фоне блокировок интернета, говорит глава психологического центра, обращений за психологической помощью стало меньше. Отчасти это связано с проблемами со связью, отчасти — с особенностями психики, считает Рис. В острые моменты у людей не остается ресурса на рефлексию, потому что внимание уходит в базовые задачи.
«Человек буквально занят выживанием»
«Надо как-то наладить рутинные процессы: оставаться на связи с семьей, коллегами, отстроить логистику, проконтролировать финансы. Но, как и с любыми массовыми деструктивными событиями, мы ожидаем, что количество обращений через две-три недели возрастет в разы как реакция на длительный стресс и раздражение», — рассуждает Марина Рис.
По ее прогнозам, если своевременно не позаботиться о себе, у человека может произойти нервное истощение — состояние, которое бьет не только по психике, но и по телу. Более тяжелые последствия вроде посттравматического стрессового расстройства (ПТСР) возможны, но, скорее, у тех, кто уже уязвим. ПТСР проявляется не сразу, а спустя 2-2,5 месяца после завершения травмирующих событий, добавляет психолог.
То, как люди переживают происходящее, во многом зависит от возраста и опыта. У старшего, «перестроечного», поколения это может быть связано с утратой чувства принадлежности — к стране, к коллективному «мы», к народу, которое перестает совпадать с внутренними ценностями. Подобное переживали их родители после распада Советского Союза: «”Моя страна, моя родина, мой народ” — на этом все были воспитаны. Когда теряется эта глубокая связь с огромной коллективной системой, которая начинает резко меняться, это воспринимается как личная травма».
У поколения зумеров эта связка выражена слабее, и внимание чаще смещается на собственную жизнь — отношения, работу, повседневные задачи, но это не делает переживания легче. Эксперт отмечает:
«Сильнее всего, происходящее бьет по миллениалам — тем, кому сейчас около 30-40 лет»
Это поколение сталкивается с резкой утратой привычных возможностей и травмируется еще сильнее остальных, добавляет Марина Рис.
Можно провести параллель с тем, что люди переживали в 90-е, когда менялась “ткань повседневной жизни”, считает антрополог Скалабан.
«Для меня сигналом того, что определенное время уходит, тогда были две вещи: люди стали рыть погреба и ставить железные двери. Это можно трактовать как кризис безопасности и кризис доверия к внешнему миру», — говорит эксперт.
В этом смысле сегодняшнее состояние людей, считает она, не уникально. Скорее, это еще один виток переживания утраты устойчивости и понятных правил жизни.
Реальность превращается в косплей
Политическая система в России в последние несколько лет не претерпевала резкого слома, говорит политолог, директор Центра развития региональной политики Илья Гращенков.
«Реальность системы власти в России, которая опирается на три фундаментальные вещи, какой была, такой и осталась — это высокие доходы от продажи сырья, нефти, металлов и других добываемых вещей. Вторая опора — это замкнутая система, ее самоконтроль и самоподчиненность. И третье — это ее медийность. То есть система плохо существует в реальности, но хорошо — в медиарепрезентации», — объясняет политолог.
Последнее особенно важно. Люди, испытывающие политическое горевание, считает Гращенков, переживают не столько “от реального вмешательства системы”, сколько от ее медийности — того, что они видят в заявлениях чиновников и в новостях.
Долгое время между государством и обществом существовало негласное разделение: власть почти не вмешивалась в частную жизнь, а люди, в свою очередь, старались не взаимодействовать с политикой. Нарушение этого принципа произошло во время пандемии коронавируса в 2021 году.
«Начиная от того, что в Москве выходили списки, какой дом должен гулять по очереди и контролировать это должны были сотрудники из ГБУ “Жилищник”… Тогда государство решило себя проявить в качестве мобилизующей силы, боясь, что если оно пустит все на самотек, это повлечет ослабление основ. И этот страх перерос в мобилизацию государства».
«Государство стало лезть везде, внедрять какие-то вещи вроде “Разговоров о важном”, контролировать, призывать. Здесь реальность начала меняться»
Речь идет не о резкой трансформации системы, а о постепенном накоплении изменений, которые человек начинает замечать в бытовых вещах — от школы до работы и работы повседневных сервисов. Именно в этих точках, где политика становится частью повседневности и возникает сильная эмоциональная реакция, объясняет политолог.
«Российская Федерация возникла спонтанно, случайно и на обломках другого государства — Советского Союза. Ее модель не была предопределена и, как в советском прошлом, многое утыкается в формализм. Реальность скорее превращается в косплей: что-то делается, но не с целью достижения результата, а с целью создания иллюзии», — объясняет Гращенков.
Политическое горевание связано с тем, что люди привыкают ко многим вещам и с трудом перестраиваются, проецируя любую ситуацию на уже известные механизмы.
«Власть, например, запугивает лихими 90-ми и крахом экономики при любом намеке. Народ также боится любого падения рубля, потому что помнит дефолт 98-го года. Кто-то при ужесточении государства по отношению к гражданам сразу проецирует все на сталинщину, 37-й год и так далее. На самом деле все это не значит, что эти модели вообще сравнимы», — резюмирует политолог.
Как все это пережить
Психолог, психоаналитический терапевт Александр Овчинников предлагает смотреть на политическое горевание не как на абстрактную реакцию на происходящее в мире, а как на очень конкретный опыт утраты.
«Например, чтобы прожить горевание по упущенным отношениям, важно перестать взаимодействовать с объектом своего горевания»
«Если человек продолжает смотреть его соцсети или даже как-то общаться с ним, то и процесс горевания по-настоящему не запускается», — объясняет психолог.
Он сравнивает это с тем, как люди сегодня переживают утрату прежней жизни. «Непонятно, вот эти старые добрые деньки, о которых мы вспоминаем, они уже точно закончились? Или может быть, мы прямо сейчас еще в старых добрых деньках? И дальше будет еще хуже?», — рассуждает Овчинников.
Но тоска по прошлому не всегда напрямую связана с политикой, отмечает он. На нее влияет и возраст, и накопленный опыт. «То, как ты был счастлив, когда в пятом классе покупал себе пачку сухариков “Три корочки” с томатом и зеленью, шел домой смотреть MTV и ел эти сухарики, уже не повторится. Таким счастливым ты уже не будешь никогда. Это был пик, эндшпиль, максимальное счастье. Люди это субъективно ощущают», — говорит психолог.
Проблема начинается тогда, когда к этой обычной ностальгии добавляется ощущение, что меняется не только личная жизнь, но и сама среда вокруг, при этом на изменения невозможно повлиять. В некоторых случаях, говорит Овчинников, это можно описать как выученную беспомощность.
«Раньше, когда в жизни происходило что-то тревожное, человек пытался что-то делать с этим. А сейчас бед и ограничений столько, что люди могут начинать сдаваться. Это похоже на ситуацию, где ты лежишь в клетке, и тебя бьют током — и в какой-то момент ты просто перестаешь сопротивляться — выученная беспомощность», — говорит психолог.
В таком состоянии человек легко застревает в новостях — не столько из интереса, сколько из попытки справиться с тревогой
Поэтому первое, что советует психотерапевт, — ограничивать поток информации.
Второе — вернуть себе ощущение контроля хотя бы на базовом уровне. Речь идет о простых вещах, которые человек действительно может регулировать — режим сна, питание, соцсети, количество прогулок, круг общения.
С коллегой соглашается психолог Рустам Набиуллин, он добавляет совет для россиян в эмиграции — создавать частичку Родины вокруг себя. «Если у человека достаточно устойчивая и адаптивная психика, то он может на новом месте разработать план адаптации, понять, в чем он больше нуждается, и опираться на то, что ему хорошо. Например, показывать ребенку “Спокойной ночи, малыши” и т.д.», — отмечает эксперт.
Во время вынужденной релокации человек может переживать утрату разной степени тяжести. В более легком варианте психика остается устойчивой, и человек постепенно адаптируется к новой среде, в среднем — собственных ресурсов уже не хватает, и опорой становится психотерапия, где важны стабильность и предсказуемость. В тяжелых случаях переживания могут требовать психиатрической помощи. Эти уровни переживаний могут пересекаться, но такая рамка помогает лучше понять свое состояние и подобрать адекватную поддержку.
Изобретать выходы из состояния политического горевания придется самостоятельно, поскольку внятных сценариев еще не придумано, считает психолог, специализирующийся на работе с эмигрантами Никита Рахимов.
«В обществе уже отработаны механизмы того, как надо переживать потерю близкого. Но не совсем понятно, как прощаться с тем, что я считал, что мир должен быть такой, но оказалось, что он становится другим — причем, не просто погода поменялась или какие-то независимые от нас обстоятельства, а конкретные люди что-то сделали», — объясняет эксперт.
Психотерапевт Овчинников чуть более оптимистичен, хотя и он он отмечает, что чем сложнее условия, тем сложнее адаптация. Впрочем, человеческая психика способна на многое, уверен он: «Даже в самых тяжелых ситуациях люди все равно смеются, влюбляются — живут. И наша задача — искать, за что можно зацепиться, чтобы продолжать жить внутри этого».
Спасибо, что дочитали до конца!
Текст: Ксения Лысенко
Помочь нам