Поль Соколовский – забытый писатель русского зарубежья, его перу принадлежат, по меньшей мере, 3 романа («Авенир Иванов», «Круги судьбы», «Валерия и Вера»), хранящиеся в РГБ. Под этим псевдонимом скрывается Павел Алексеевич Соколов (1877 – 1966) – совладелец северной части Малаховки, коллежский секретарь, выпускник Московского университета. Он вместе с матерью и братом построил храм Святых апостолов Петра и Павла в Малаховке (1902 – 1903), был меценатом Малаховского театра (1911). Ушёл на Первую мировую войну, воевал в артиллерии. Участвовал в Белом движении. Продолжаем обзор и анализ книги «Круги судьбы», где Автор ведёт своего героя, в прошлом адвоката, а ныне офицера Авенира Иванова, к осмыслению ключевых понятий, таких как «Родина», «долг», «враг», «Бог». Такие фрагменты будем приводить с пояснением контекста.
ГЛАВА 26. У ФИДЛЕРА
Новая забастовка и политические дебаты. Офицеры, казаки, полиция – «главные враги народа». Керим, который, как оказалось, начальник кавказской дружины, вбегает Керим, сообщает, что подходят войска. Полиция требует, чтобы все покинули помещение, в противном случае обыск и перепись всех присутствующих. Керим требует сражаться и не соглашается на эти требования. Шанцер предлагает перейти через учительскую в квартиру Фидлера, владельца училища. Взрывы и выстрелы. Из сада Фидлера Шанцера и Малиновича перебрасывают через забор на улицу.
Настроение обывателей и интеллигенции:
Обыватель, кто попроще, понимал плохо, почему это именно в декабре, перед самыми праздниками, надо бастовать во второй раз. Бастовали ведь в октябре, от царя получили конституцию. На каком таком основании должен царь теперь уйти вон, почему республику надо провозглашать, да ещё какую-то «демократическую»? Из-за чего, собственно, пошли солдатские бунты: неужели из-за портянок, или там сухарей лишней пары? Почему вообще превратилась Москва в сумасшедший дом?
Из интеллигентов тоже многие чувствовали себя неловко. По сравнению с прежней, октябрьской, было что-то неприятное в этой новой забастовке. Тогда можно было ощущать в себе «буревестника», декламировать: «Рождённый ползать летать не может», мечтать, как «в громах и молниях» несут тебя «неведомые крылья». Теперь же выходило что-то совсем не то. Вместо «Её Величества Свободы» или «Его Величества Народа», которые посадили бы нас на первое место, высунулось новое величество – пролетарий, грубый, дерзкий, неотесанный… Того и гляди, даст под зад коленкой!
ГЛАВА 27. МОСКВА
Авенир возвращается домой. Он хочет попасть в Тарбеевку, но не может: поезд пролетает станции без остановки. Поезд проехал Телятево (Быково?), Люберцы, остановился лишь на станции Перово. Здесь Авенир узнал, что это вооружённое восстание, бунт. Везде стрельба и баррикады. Авенир наводит браунинг и слышит, что кто-то кричит «Это Авенир Иванов, отступник партии и враг народа!» – это Турицкий. Вдруг Турицкий падает – спотыкается о проволоку, а в руках у него взрывается бомба… На своей московской квартире в Дегтярном переулке оказался Малинович, который собирается войти в революционное правительство и предлагает Авениру командование революционными войсками: «Вы можете перевернуть страницу истории». Авенир отказывается: он видит свой долг не в этом. Он едет в Тарбеевку.
Авенир едет домой, но не может добраться:
Пятую уже неделю, от станции к станции, чуть ли не с боями, шёл через Сибирь эшелон с демобилизованными артиллеристами. С этим эшелоном возвращался и Авенир с Ферапонтовым, теперь уже подпрапорщиком.
Наконец, к общей радости, дождались, перевалили Урал, выехали на Казанскую дорогу. Москва была близко. Через сутки какие-нибудь – Рязань, а там – рукой подать. Авенир решил, что сойдёт раньше, в Телятеве, проедет прямо к Тарбеевке, не заезжая в Москву. За Рязанью можно было считать себя дома: «Кончен, кончен дальний путь», – пел он с утра, подготавливая вещи.
На каком-то полустанке поезд неожиданно задержали. В нетерпении пошёл он с Ферапонтовым узнать, в чём дело. Дежурный сказал, что есть из Москвы приказ от новой власти, рабочих депутатов, останавливать воинские поезда, отбирать оружие.
Солдаты высыпали из вагонов. Отдавать оружие никто не хотел. Да у большинства и были только шашки.
– Как же домой вернуться?
– Мы не воевали? У нас кресты, а тут шашку ему подавай! Руки коротки!
Делать было нечего. Дежурный дал путь на ближайшую большую станцию, Голутвино. Там ожидала большая группа фабричных. Поезд стал. Фабричные пошли мимо вагонов, кричали: «Выноси оружие!» Однако никто ничего не вынес. Был затребован делегат от эшелона. Отправился Ферапонтов, стал убеждать. В ответ послышались брань, угрозы. Эшелон зашумел, как потревоженный улей. Солдаты окружили фабричных, прижали к стене.
– Бей, что смотреть! – раздавались голоса.
Поезд стал. Те сбавили тон, толковали, что оружие надобно не им, а московским товарищам…
– Хотите здесь сдавайте, не хотите – в Москве.
От Голутвина отошли благополучно. Перед Бронницами Авенир вышел на площадку, чтоб встретить и забрать в Телятево с собою Трофимова. Вот и Трофимовская усадьба, станционные постройки… Вот и знакомая фигура на платформе. Но поезд не замедляет хода, наоборот, ускоряет, пролетает станцию без остановки.
Было непонятно, что происходит. В вагоне говорили, что, наверно, дано распоряжение по линии, чтоб непокорный эшелон подать прямо в Москву, товарищам на расправу. Пашка Ухтомский-то руководствует будто на Москву, с этой же Казанки машинист.
Авенир не хотел верить, но когда поезд же без остановки прошёл мимо Телятева и он увидел на станции Марью Никаноровну и Федота, которые, как и Трофимов, что-то кричали, ему стало не по себе.
Без остановки же промахнули Люберцы. На платформе заметил он красные флаги, такую же толпу фабричных. То же самое было и в Перове. За Перовым поезд вышел на широкий взлёт путей, пошёл тише. Застучали колёса, переходя со стрелки на стрелку.
Но иные какие-то удары входили в эти ритмические звуки.
– В Москве из пушек стреляют, – проговорил кто-то возбуждённо. Впрочем, опять разошёлся поезд, забили по-прежнему колёса, нельзя было разобрать, что гремит вдали.
В тревоге узнавал Авенир знакомые окраины, изгиб насыпи, Сокольничью рощу. Вдруг резко стал тормозить паровоз, засвистел, зашипёл паром, остановился.
Авенир не мог сдержаться, соскочил на землю, полной грудью вдыхая московский воздух. Дома, дома, наконец-то!… Он стоял, слушая отовсюду льющийся колокольный звон. «Сегодня же воскресенье», – вспомнил он и ощутил сейчас же печаль и предостережение в наполняющем уши медном гуле. Казалось, что не к празднику звонили в городе, а били повсеместно в набат. Мощный удар вдруг раздался, эхо углами перекатывалось через улицы. Стая галок слетела, заметалась. Сомнений быть не могло. Бьют из пушек… Ещё выстрел, третий, четвёртый…
Он посмотрел в другую сторону и увидел группу солдат с винтовками у переднего вагона. Кто это? Друзья или враги? Сердце его замерло, но он пересилил себя, двинулся к ним навстречу. Совсем уже близко он увидел среди солдат офицера в погонах. Офицер громко давал приказания машинисту. Тот молчал, вид имел растерянный. Он, как будто, не верил глазам: он ждал боевую дружину, того самого Пашку Ухтомского, а тут на подиум – царский офицер, да ещё солдаты с ним…
Авенир мог вздохнуть свободно. «Слава Богу! Вокзал в руках правительственных войск. Не так уж плохо…» И офицер оказался знакомым – Несвижского полка поручик Юргенс.
– Мне Мышлевский писал о вас. Мы однокашники с ним, – говорил он Авениру, поглядывая на красный его темляк и на Владимира, видневшийся из-под расстёгнутой шинели. – Что происходит, вы спрашиваете?… Как что? Бунт, вооружённое восстание…
Автор допустил неточность: машиниста Ухтомского звали Алексей, а не Павел. Алексей Владимирович Ухтомский (1876 – 1905) родился в деревне Поздино Новгородской губернии в семье рабочего-железнодорожника. Окончил ремесленное училище в Петербурге. Работал на судоремонтном заводе, затем в паровозных депо различных городов, с 1904 года – в Москве. Рано приобщился к революционной деятельности. Распространял нелегальную литературу, организовывал тайные рабочие собрания. Арестован 7 октября 1905 года, но по требованию рабочих был освобождён. Член центрального бюро Всероссийского союза железнодорожников. В декабре 1905 года стал во главе боевой дружины железнодорожников, в которую влились рабочие Люберецкого и Коломенского заводов, Перовских ремонтных мастерских. Дружина вела атаки на Николаевский (ныне Ленинградский) вокзал, совершала рейсы от Москвы до Голутвина, всюду поднимая знамя восстания. 14 декабря по пути в Москву поезд с дружинниками попал в осаду, был обстрелян. Проявив хладнокровие и мужество, Ухтомский сумел вывести поезд из-под обстрела, развив небывалую скорость и рискуя взрывом котла. 17 декабря Ухтомский был задержан в Люберцах и расстрелян. Бюст машиниста Ухтомского установлен перед домом Н. А. Круминга (управляющего заводом сельскохозяйственного управления) в Люберцах. Имя Ухтомского получили железнодорожная станция (ранее она называлась Подосинки), Люберецкий завод и другие объекты.
Малинович напоминает Авениру о «революционном долге»:
Ударила пушка. Опять зазвенели, заныли стекла. Малинович вздрогнул, но справился, подошёл к Авениру, стал фиксировать его пристальный взгляд.
– Николай Петрович! – просто заговорил тот. – Ничего не буду доказывать, не буду и спорить. Одно скажу: многое испытал я, многое передумал, видел много и не с той стороны, с которой смотрите вы и ваши сотоварищи. Знаете, как я понимаю сейчас мой гражданский долг? Если б не был я демобилизован, то не счёл бы возможным уклониться от подавления мятежа. Поэтому от предложения вашего я отказываюсь категорически. Убеждать меня не стоит труда. Последствий моего отказа я не боюсь. Поступите так, как подскажет вам ваша революционная совесть.
Малинович молчал. Заметно, он был разочарован. Авенир видел, как дёргалось его лицо, понимал, что события последних дней надломили силы его бывшего друга.
Продолжение следует.
Подготовила Дарья Валерьевна Давыдова