Поль Соколовский – забытый писатель русского зарубежья, его перу принадлежат, по меньшей мере, 3 романа («Авенир Иванов», «Круги судьбы», «Валерия и Вера»), хранящиеся в РГБ. Под этим псевдонимом скрывается Павел Алексеевич Соколов (1877 – 1966) – совладелец северной части Малаховки, коллежский секретарь, выпускник Московского университета. Он вместе с матерью и братом построил храм Святых апостолов Петра и Павла в Малаховке (1902 – 1903), был меценатом Малаховского театра (1911). Ушёл на Первую мировую войну, воевал в артиллерии. Участвовал в Белом движении. Продолжаем обзор и анализ книги «Круги судьбы», где Автор ведёт своего героя, в прошлом адвоката, а ныне офицера Авенира Иванова, к осмыслению ключевых понятий, таких как «Родина», «долг», «враг», «Бог». Такие фрагменты будем приводить с пояснением контекста.
ГЛАВА 21. СУДЬБА
Авенир попадает именно в тот лазарет, где сестра милосердия – Елена Коломенцева. Он очень плох: она его даже не узнала, он её первый узнал. Елена тронута встречей и плачет. Тем временем Авенир представлен к ордену Святого Владимира.
ГЛАВА 22. ЖИЗНЬ.
Авенир получает Владимирский орден, а также за время лечения привязывается по-новому к Елене, которую давно знает; он готов подарить этой женщине свои лучшие чувства. Малинович вновь зовёт Авенира заниматься революцией.
ГЛАВА 23. ПРОВОДЫ.
Авенир провожает Елену на Сибирский экспресс. При людях он не может ей признаться в любви, но между ними всё понятно без слов. На вокзале он встречает Викторину Волкову со спутником и «телохранителем» – студентом Керимом.
ГЛАВА 24. БАНКЕТ
Об этой встрече Викторина рассказывает в Москве, в училище Фидлера, где проходят политические дебаты. Здесь Гранов, Малинович, которые, как подчёркивает автор, говорят о правах рабочих, а сами ездят в шикарной пролётке. Здесь и Гвоздев, который на кинжале клянётся быть верным революции.
Упоминание о машинисте А. В. Ухтомском:
– Да, события несомненны… Одно только меня смущает, – заговорил Малинович озабоченно, – организатора военного у нас настоящего нет. Как ни называй: то ли Добкину этому вашему, Руднев он там или Переруднев, то ли Шанцера, как он себя называет… Не верю я талантам Шанцера.
– Я другого мнения. Народ в нужный момент выдвинет вождя. Машиниста видали сегодня с Казанки? Ухтомский… Смелый человек, схватывает быстро. Или тот, что в Сибирь ездил. Гвоздев, что ли! Вот и Наполеоны!
– Поймите, дорогой. Мы с вами – интеллигенты. Если мы хотим во главе быть, надо, чтоб от нас был Наполеон.
– Вы правы, – посмотрел на собеседника Гранов. – Но где же офицеров искать? Не из прапорщиков же? Какие они командиры!
Малинович предлагает в вожди Авенира. На это Керим говорит, что Авенир – просто «обофицерившийся господин».
ГЛАВА 25. ПРАЗДНИК.
Авенир выздоравливает. В Харбине, где ему поручено закупить продукты, он переосмысляет свою жизнь, думает о Елене, заходит в храм и обретает душевный покой и ясность. В этот же день обнародован манифест Николая II о даровании Конституции: Авенир считает, что уже достаточно, и глупо требовать большего. В Харбине Авенир встречает Настасьинского, которого сам в своё время и ввёл в Самаре в революционные круги. Настасьинский говорит о революции, но его речи уже кажутся Авениру напыщенной и театральной ерундой. Происходит митинг: у железнодорожных казарм выступает оратор. Железнодорожный офицер требует прекратить митинг, грозится стрелять. В него кидают камни участники демонстрации, а железнодорожные офицеры стреляют в них.
Мысли Авенира о Боге, судьбе и Елене Коломенцевой:
Идти было весело, не думая ни о чём, чувствуя себя молодым и здоровым. Но потом мысли стали приходить сами, и, как всегда, когда не думал он о постороннем, шло в голову именно своё, личное, что вот столько уже времени стало самым дорогим и самым заветным – мысли о ней.
«Где-то она теперь? Помнит ли, любит ли? Думает ли когда-нибудь о нём? Как она тогда сказала – „Бог послал мне вас…“ Действительно, странно всё вышло. Бог послал… Но который? Тот ли, кто сжёг в пожаре дорогих мне людей; или тот, кто исцелил от раны смертельной? Не могут же существовать два Бога?»
<…> Впереди на небе вырезались купола и кресты. Он остановился. Давно, давно не бывал он в церкви. Впрочем, что бы стал он там делать? Так только разве… Зайти, посмотреть с точки зрения архитектуры… Он пошёл через площадь, не понимая, зачем, собственно говоря, идёт, что может там увидеть, стыдясь внутренней уступчивости.
Он поднялся на паперть, снял фуражку. Двери были не заперты. Церковь была пуста. От цветных стёкол стоял странный жёлтый свет. На высоко поднятом куполе – с большой седой бородой рисовался вверху строгий лик – Бог Саваоф. Он дошёл до середины, постоял, осматриваясь кругом, ничего не видя, кроме обычной церковной обстановки. Две-три минуты прошли. Тихо было в храме, и тишина эта как будто тяготила.
Но потом, неожиданно и внезапно, что-то в самом нём дрогнуло. Точно коснулось души издалека прилетевшее крыло. Душа напряглась внезапно, порываясь к неизвестным высотам, достигая тайной, непонятной жути. И вдруг он почувствовал, что помимо дерева, металла, камня и красок, лики наполнились вокруг неведомым бытием. И кроме него самого, есть здесь кто-то ещё, непостижимый и незримый, но познаваемый в волнении видящим оком.
Страх почувствовал и смутился. И в смущении этом сотряслось и раскрылось всё его внутреннее; те же горели и жгли недоумённые, страшные вопросы: «Зачем, зачем погубил Ты тогда моих близких? Почему Ты спас меня теперь? Благодарить я Тебя должен, если Ты есть, или проклинать, хотя бы Тебя и не было?»
Так стоял он один, и воинствовала, боролась с Богом его душа. Но вот прорезался, светлою полосою лёг солнечный луч, и в нём заиграли мириады пылинок. Вернулось сознание действительности.
Всё тот же был кругом храм, но не томило безмолвие, не было ни жути, ни страха. Наверху спокойно ворковал голубь. Спокойствие спустилось и в его душу, и стало легко, легко, как будто камень свалился, много лет лежавший. Что-то перевернулось внутри, что-то стало другим. Сама собой поднялась рука, и он перекрестился с верой…
Обновление мировоззрения героя. Конституция
Он шагал под бодрящей свежестью осени, сознавая в себе ясную обновлённость. В самом деле, разве тот он теперь, что был раньше? Многое, как старая чешуя, отпало безвозвратно. Не таким, не таким явится он в Москву, каким уехал.
«Понятно, это не понравится… Хоть и пишет Николай Петрович… Роль играть? Да какую же? Не предводителя ли в солдатском бунте?.. А всё-таки повидать их будет приятно… Гранова того же… Поспорим, поспорим… Действительно, Бог знает, что там делается. Беспорядки, революция самая настоящая… Очевидно это. Но должно всё-таки найти в себе силы правительство. Народ тот же опомнится… Реформы будут, несомненно… Дума уже есть, совещательная, правда, но и это большой уже шаг. Пойдём на созидательную работу. Не к чему, не к чему старый дом ломать…» – и сейчас же вспомнил он приземистую крышу своего собственного дома в Тарбеевке, поднялась нежность и к нему, и к деревням ближним, ко всей тамошней округе.
Так он шёл дальше и дальше, посматривая, не встретит ли Фирсова. Какое-то особенное оживление, казалось, царило на улицах. На углах собирались кучки. Он хотел было расспросить у встречных, как вдруг побежали по мостовой люди, размахивая пачками печатных листов.
Непривычный вид крупных неровных строчек поражал. Он бросил взгляд и, сам ещё себе не веря, прочёл: «Божьею милостью Мы, Николай Вторый…» – он схватывал глазами начало фразы, бросал, смотрел дальше… – «Смуты и волнения»… «тяжкой скорбью наполнят»… – Ах, вот оно: – «Установить, как незыблемое правило, что никакой закон не может восприять силу и действие, иначе как по одобрении его Государственною думою»… «Свобода слова, совести, союзов, собраний»… «Неприкосновенность личности»…
Он читал, перечитывал, начинал снова. Ну да, сомнений нет! «Никакой закон не может…» Но это же и есть конституция! Его охватило радостное чувство. Разрешается, наконец, российская трагедия. Вот она, историческая минута! То, чего добивались поколения… К чему стремились лучшие умы… Ненадобны, значит, больше ни террор, ни бунт, ни революция! Будет думская трибуна. С её высоты всё можно будет сказать…
Сняв фуражку, он перекрестился, весь сияя от величия момента. И кругом, видел он, были такие же сияющие лица. Многие, как и он, крестились, читая манифест.
Продолжение следует.
Подготовила Дарья Валерьевна Давыдова