Поль Соколовский – забытый писатель русского зарубежья, его перу принадлежат, по меньшей мере, 3 романа («Авенир Иванов», «Круги судьбы», «Валерия и Вера»), хранящиеся в РГБ. Под этим псевдонимом скрывается Павел Алексеевич Соколов (1877 – 1966) – совладелец северной части Малаховки, коллежский секретарь, выпускник Московского университета. Он вместе с матерью и братом построил храм Святых апостолов Петра и Павла в Малаховке (1902 – 1903), был меценатом Малаховского театра (1911). Ушёл на Первую мировую войну, воевал в артиллерии. Участвовал в Белом движении. Продолжаем обзор и анализ книги «Круги судьбы», где Автор ведёт своего героя, в прошлом адвоката, а ныне офицера Авенира Иванова, к осмыслению ключевых понятий, таких как «Родина», «долг», «враг», «Бог». Такие фрагменты будем приводить с пояснением контекста.
ГЛАВА 9. ПОСЛАНЕЦ.
Полковник Незлобин намерен оставить Авенира на месте, а не отправлять его на театр военных действий, так как считает его хорошим организатором и поручает ему помочь с перевозкой лошадей в сёла. Но за всем этим Авенир «забыл о революционной работе», о чём ему напоминают Бушман и ещё один приехавший из Москвы партийный «товарищ» – Горецкий, который предлагает Авениру захват Томска и станции Тайга, чтобы прервать сообщение между царским правительством и армией. Авенир отвечает, что в силу своих внутренних обстоятельств вообще хочет отойти от революционной работы: «Свободно принял участие в его [комитета] работе – спокойно и отойду. Там, на маньчжурских полях, люди умирают за Родину! А я буду их на бунт поднимать? <…> Довольно революции! Будем искать других путей! Будем строить Россию по русскому образцу!»
ГЛАВА 10. СПОР.
Эта глава показывает, что ни автору, ни его герою не присуща чёрно-белая картина мира, где есть «хороший» царь, а есть «плохая» оппозиция, – всё неоднозначно. Василевский рассказывает Авениру о Кровавом воскресенье: правительство расстреляло людей, которые шли подавать петицию. Авенир в ужасе восклицает: «Надо тогда вставать на баррикады, биться!» – но в то же время он уверен что революционеры обманывают, подводят народ: «Тысячами жертвуют, чтобы только кровь пролить, а потом того же царя в крови этой обвинить». Василевский приглашает Авенира в качестве «военного эксперта», но Авенир не соглашается.
ГЛАВА 11. ТОВАРИЩ ТУЛОНСКИЙ
В Томске – забастовка рабочих, демонстрация, беспорядки, ораторы зовут народ на штурм «твердыни реакции». Взывает к народу Горецкий, в котором Авенир узнаёт инженера Турицкого, которого давно подозревает в поджоге усадьбы Коломенцева (не может доказать, но абсолютно уверен в этом). Незлобин сообщает Авениру, что беспорядки организовал некий недавно прибывший артиллерист, скорее всего, это Василевский. Авенир предупреждает Василевского. Авенир знает, что Василевский, придумавший себе псевдоним Тулонский, действительно причастен к плану Бушмана провозгласить Томскую республику. Несмотря на то, что у них разные взгляды, Авенир считает недопустимым выдать друга, выгораживает его.
ГЛАВА 12. ФЕСТИВАЛ.
Праздник и угощения в честь Авенира, которого переводят: он стал начальником пункта в пос. Ижморское. Василевский благодарит Авенира за помощь, а сослуживцы уважают его за борьбу против «щедринского» типа Смирнова. Сюрприз вечера – ряженые «девицы» из дома Франца. Одна из них подсыпает что-то в кофе Авениру, после этого кофе он теряет сознание; поговаривают, что так эсеры пытались наказать «изменника».
ГЛАВА 13. ВСТРЕЧА.
В Томск приезжает Нольгерт. Авенир по знакомству устраивает его в управлении, не в действующую армию, но при условии свадьбы с Рантеевой.
ГЛАВА 14. СОЛДАТСКИЙ СУД.
Партийцы действительно призывают наказать Авенира, так как он изменник, у него «нет революционного интереса»: «Долой Иванова и его прихвостня [Ферапонтова]!». Гвоздев и Горецкий решают самостоятельно его убить, но своим выстрелом лишь наносят ему ранение: Ферапонтов спасает Авенира, ударив Горецкого по руке. Солдатский суд назначает наказание: зачинщику – 150, пособнику – 100 плетей.
ГЛАВА 15. УТРО.
Бывшие друзья теперь будут считать Авенира ренегатом, «но и ладно. Его цель – просто выполнять свой долг». Авенир уходит на фронт.
Авенир чувствует связь с Родиной:
Когда вдруг справа и слева от пёстрого строя зазвучали торжественные аккорды оркестров, забили, загрохотали барабаны, в голове восклицанье певца древнего полка Игорева «О Русь, уже за шеломенем еси», встало вдаль и, сливаясь там с бесконечностью, поднялся мощный голос русского воинства, – он ощутил на бранных рубежах российских, почувствовал в себе наследника поколений, до него стоявших.
Много раздумывал он с тех пор, стараясь осмыслить происшедшую в нём перемену. Он вспоминал знакомых, друзей, чьи убеждения он раньше разделял, представлял себе, как варятся они теперь в том котле, каким казалась там, за горами, за долами, взбаламученная страна; старался проверить себя, вновь войти в те настроения, которые заставляли всё, что было передового, интеллигентного, возмущаться, восставать против врага.
Но там, у людей, с которыми жил он прежде, и здесь, у людей, с которыми живёт он теперь, – враг был не один и тот же. Здесь – это были скрытые за грозовыми тучами японские полки, и о победе над ними «благоверному императору нашему» пели ежевечерне российские силы; там – тот, от которого должно исходить всё злое, всё отрицательное, бледный царь, живущий в ненавистном своём дворце. Да, Авенир понимал теперь весь трагизм такого разделения, всей душой чувствовал, что надо предотвратить окончательный разрыв, найти иные пути, иной выход, только чтобы не ломать старого.
Он вспоминал, как ярче и ярче назревали в нём новые эти настроения, как нарастала потребность поделиться ими, передать их тем, кто, как сам он раньше, исповедовал ещё прежнее. Не стыдясь, что переменил верования, он начал переписку, чтоб изложить новые свои взгляды, объяснить личный свой опыт, свои переживания. Так хотелось верить, что оценят, поймут, согласятся, быть может. Гранову он писал ещё из Сибири, как только узнал о брошенной в Москве бомбе, убившей великого князя Сергея Александровича. Образ убийцы, Каляева, встал перед ним как живой, таким, каким видел он его раньше, в Тарбеевке, когда тот, переодетый извозчиком, приезжал за динамитом. Но Гранов отвечал в прежних тонах, рассказывал, как была проведена защита Каляева, не замечая будто, что корреспондент не тот уже, что был. Одновременно пришёл номер благонамереннейшей газеты «Московские ведомости», и в нём, тем же Грановым, очевидно, вложенный, – экземпляр речи Каляева, отпечатанный на гектографе.
ГЛАВА 16. ПЕРЕМЕНА.
Авенир просится в конно-охотничью команду. Назначен адъютантом командира, есаула в городок Сыпин-гай.
ГЛАВА 17. ИСПОВЕДЬ.
Ферапонтов сознаётся Авениру, что это он в своё время убил Бондаренко, погубившего Людмилу Рагозинникову, так как симпатизировал девушке и хотел её защитить. Авенир отвечает, что Ферапонтов «не из корысти убил», поэтому лично он его поступок не осуждает, но следует молиться и каяться.
ГЛАВА 18. ПОХОД.
Сложный переход через реку. Одним из плывущих оказывается Бритов – бывший удельный сторож из Тарбеевки, теперь Георгиевский кавалер. Первая схватка с японцами.
ГЛАВА 19. СЕСТРА ЛЕНА
Оказывается, Елена Константиновна Коломенцева уже почти целый год служит в госпитале сестрой милосердия под начальством Черноусова, который признаётся ей в своих чувствах и делает предложение. Елена отвечает, что она пока не хочет и не может думать о замужестве.
ГЛАВА 20. КЛЮКВА.
Авенир «втягивается в походную жизнь, новый быт, солдатскую дружбу». Отличившись в бою, получает орден Святой Анны IV степени – «клюкву». Бои продолжаются. В обход неприятеля пущен казачий полк. Японцы обстреливают противника. Общее наступление. Подошёл неприятель, и Авенир скомандовал «В атаку!» Японец стреляет в него.
Русско-японская война:
По утрам становилось холодно, стыла грязь по дорогам, но днём грело солнце и воздух стоял осенний и ядрёный, как в эту пору в далёкой России. Хорошо было идти или ехать, не торопясь, дышать полной грудью, смотреть, как летят над китайскими полями, также как и над русскими, длинные, неизвестно откуда взявшиеся нити.
Войска переместились на удобные стоянки, но оставались там же. Походила армия на русский остров, затерянный в безбрежном китайском море, и шла на острове этом привычная военная жизнь. Играли по утрам рожки и трубы, в положенный час слышались молитвы, гремели марши на смотрах и парадах, и далеко по вечерам разносились солдатские песни.
Авенира нельзя было узнать. С каждым днём вливалось в него здоровье, входила душевная ясность. Он разгуливал, бодрый и весёлый; всё казалось ему в розовом свете – и как живёт он теперь, и как жить будет, когда вернётся.
На скорое возвращение, однако, рассчитывать не приходилось. Где-то далеко возникали волнения, забастовки, прекращалось движение. Приходила в расстройство вся огромная железнодорожная магистраль, связывавшая русское воинство с Россией.
Можно было бы хлопотать об отпуске, пробираться на свой риск одиночным порядком, но раз выяснилось, что армия переходит на зимовку, квартиры и командир просил не уезжать, пока батарея не устроится окончательно.
К тому же прошел слух, – а было это в начале октября, – что сибирская дорога будто бы стала совсем, что объявлена всеобщая забастовка, что там, в России, бушует революция.
Но если это так и было, то, надо сказать, сюда волны революции не докатывались. Существовали свои злобы дня, важные и нужные: предстояло ведь зимовать целой армии на чужой стороне. Было кому и о чём подумать… И в эту пору и был отправлен Авенир в Харбин, с длиннейшим перечнем закупок, которые поручалось ему произвести.
Поездка представлялась любопытной. Русско-китайский город, выросший заграницей, кишел своеобразной жизнью, которой в другом месте, пожалуй, и не увидишь. Улицы были людны. Чего только ни продавалось в бесчисленных магазинах Пристани, каких только типов нельзя было встретить! Все роды оружия заполоняли тротуары.
Русско-японская война:
По утрам становилось холодно, стыла грязь по дорогам, но днём грело солнце и воздух стоял осенний и ядрёный, как в эту пору в далёкой России. Хорошо было идти или ехать, не торопясь, дышать полной грудью, смотреть, как летят над китайскими полями, также как и над русскими, длинные, неизвестно откуда взявшиеся нити.
Войска переместились на удобные стоянки, но оставались там же. Походила армия на русский остров, затерянный в безбрежном китайском море, и шла на острове этом привычная военная жизнь. Играли по утрам рожки и трубы, в положенный час слышались молитвы, гремели марши на смотрах и парадах, и далеко по вечерам разносились солдатские песни.
Авенира нельзя было узнать. С каждым днём вливалось в него здоровье, входила душевная ясность. Он разгуливал, бодрый и весёлый; всё казалось ему в розовом свете – и как живёт он теперь, и как жить будет, когда вернётся.
На скорое возвращение, однако, рассчитывать не приходилось. Где-то далеко возникали волнения, забастовки, прекращалось движение. Приходила в расстройство вся огромная железнодорожная магистраль, связывавшая русское воинство с Россией.
Можно было бы хлопотать об отпуске, пробираться на свой риск одиночным порядком, но раз выяснилось, что армия переходит на зимовку, квартиры и командир просил не уезжать, пока батарея не устроится окончательно.
К тому же прошел слух, – а было это в начале октября, – что сибирская дорога будто бы стала совсем, что объявлена всеобщая забастовка, что там, в России, бушует революция.
Но если это так и было, то, надо сказать, сюда волны революции не докатывались. Существовали свои злобы дня, важные и нужные: предстояло ведь зимовать целой армии на чужой стороне. Было кому и о чём подумать… И в эту пору и был отправлен Авенир в Харбин, с длиннейшим перечнем закупок, которые поручалось ему произвести.
Поездка представлялась любопытной. Русско-китайский город, выросший заграницей, кишел своеобразной жизнью, которой в другом месте, пожалуй, и не увидишь. Улицы были людны. Чего только ни продавалось в бесчисленных магазинах Пристани, каких только типов нельзя было встретить! Все роды оружия заполоняли тротуары.
Продолжение следует.
Подготовила Дарья Валерьевна Давыдова