Это вводная статья. В ней я хочу ответить на, казалось бы, очень простой вопрос: зачем вообще нужна эта дисциплина?
Самый простой ответ на вопрос, зачем нужна философия науки, можно сформулировать так: она помогает понять, что такое научное знание, на каком основании мы вообще отличаем научное знание от ненаучного и нужно ли это вообще делать?
На первый взгляд этот вопрос может показаться отвлеченным, но на самом деле он возникает довольно часто. Например, почему квантовая физика считается наукой, а астрология - нет? Почему в одном случае мы говорим о теории, которая дает знание о мире, а в другом - о системе представлений, которая, даже если кажется кому-то убедительной, не обладает научным статусом?
Именно такими вопросами и занимается философия науки. Она занимается не тем, чтобы решать, как человеку поступать в частной жизненной ситуации, и не тем, чтобы предписывать, чему именно он должен доверять. Такие вопросы уже быстро выводят нас в область этики, политики, власти и доверия к институтам. Философия науки ставит другой вопрос: что делает теорию научной? По каким признакам мы отличаем научное объяснение от ненаучного? Что вообще дает науке право претендовать на особое отношение к истине?
Если сформулировать это более академически, то философия науки занимается вопросами о природе и статусе научного знания. Что такое научное знание? Чем оно отличается от других форм знания и убеждения? Может ли оно давать истинные результаты, то есть такие результаты, которые действительно соответствуют реальному положению дел? Или же наука прежде всего строит работающие модели, не обязательно раскрывая нам мир таким, каков он есть сам по себе?
Чтобы показать, насколько это сложный и важный вопрос, я приведу три примера.
Пример 1. Евгеника и “расовая гигиена” в нацистской Германии
Начнем с очень жесткого примера. Он важен, потому что здесь ошибка в вопросе "что считать наукой" привела не просто к плохой теории, а к массовому насилию.
Евгеника возникла не у нацистов. Еще в конце XIX и начале XX века многие ученые, врачи и чиновники в Европе и США считали, что общество можно "улучшать" биологически. Логика была простой и очень опасной: если у людей есть наследуемые свойства, значит государство может вмешиваться в размножение. Одних нужно поощрять к рождению детей, другим нужно в этом мешать. Тогда казалось, что это и есть современный, рациональный, научный подход к обществу. То есть речь шла не о маргинальной фантазии, а о теории, которая выглядела как серьезное знание о наследственности, здоровье и будущем нации.
Нацисты взяли эту схему и довели ее до предела. Они соединили евгенику с расовой теорией и антисемитизмом. После этого государство стало смотреть на людей не как на граждан, а как на носителей "правильной" или "неправильной" крови. Это был ключевой сдвиг. Социальные и политические вопросы режим начал переводить на язык биологии.
Дальше это очень быстро превратилось в закон. 14 июля 1933 года режим принял Закон о предотвращении рождения потомства с наследственными заболеваниями. Закон разрешил принудительно стерилизовать людей, которых государство объявляло носителями "наследственных дефектов". В этот список включили шизофрению, эпилепсию, маниакально-депрессивные расстройства, слепоту, глухоту, тяжелые телесные деформации и хронический алкоголизм.
Для этого Режим Германии создал специальные суды по наследственному здоровью, подключил врачей, психиатров, чиновников, оформил все как экспертизу и законную процедуру. То есть насилие получило вид медицинского решения. За несколько лет через эту систему прошли сотни тысяч людей. Около 400 тысяч человек стерилизовали принудительно.
Следующий шаг Немецкий режим сделал в 1935 году, когда принял Нюрнбергские законы. Здесь расовая теория превратилась уже в точную бюрократическую машину. Государство стало считать происхождение человека по родителям, бабушкам и дедушкам. Оно делило людей на категории: кто считается "немцем по крови", кто "метисом", кто "евреем".
И дальше к каждой категории привязывало конкретные последствия: можно вступать в брак или нельзя, сохраняешь гражданские права или теряешь их.
В 1939 году режим сделал следующий шаг: он перешел от стерилизации к прямому убийству. Осенью 1939 года Гитлер подписал короткое распоряжение, которое задним числом датировали 1 сентября, днем начала войны. Этот документ дал врачам внеправовое право назначать так называемую "милосердную смерть" пациентам, которых государство считало неизлечимо больными. Программа получила кодовое имя T4 по адресу ее центрального офиса в Берлине — Tiergartenstrasse 4.
С января 1940 года нацисты запустили шесть центров убийства: Графенек, Бранденбург, Хартхайм, Зонненштайн, Бернбург и Хадамар. В этих центрах использовали химически созданный угарный газ. Официально программу остановили в августе 1941 года, но к этому моменту в газовых камерах T4 уже убили около 70 тысяч человек с инвалидностью. После формальной остановки убийства не прекратились: людей продолжали убивать инъекциями, лекарственными передозировками и голодом. В сумме в рамках программы эвтаназии и связанных с ней акций нацисты убили примерно от 250 до 300 тысяч человек с инвалидностью.
Для философии науки этот пример важен потому, что программа T4 опиралась не на лозунги, а на систему, которая внешне напоминала нормальную медицинскую и административную работу. То есть государство представило убийство как вывод из знания о наследственности, психической болезни и "биологической ценности" человека.
А именно они опирались не на одну теорию, а на три связки идей.
- Первая — евгеника: мысль о том, что людей можно "улучшать" через отбор и контроль размножения.
- Вторая — научный расизм или расовая гигиена: мысль о том, что человечество делится на отдельные расы, и эти расы не равны по ценности.
- Третья — жесткий наследственный детерминизм в психиатрии: мысль о том, что шизофрения, эпилепсия, "слабоумие", алкоголизм, "асоциальность" и даже преступность передаются почти прямо по наследству.
Но сегодня это не считают научным.
- Во-первых, евгеника ошиблась в самой модели наследования: интеллект, поведение, психические расстройства и большинство сложных болезней не наследуются как один простой признак; на них влияют многие гены и среда.
- Во-вторых, научный расизм ошибся в самой единице деления: современная генетика не подтверждает существование человеческих "рас" как четких биологических видов или подвидов.
- В-третьих, нацистская система вообще подменила биологию бюрократией: Нюрнбергские законы определяли, кто "еврей", по числу еврейских дедов и бабушек и по принадлежности предков к религиозной общине. То есть режим называл это расовой наукой, но пользовался не биологическим критерием, а административной классификацией. Поэтому эти теории не просто устарели. Они провалились по существу.
Пример 2. Креационизм и Ларри Лодан
В 1981 году штат Арканзас принял Act 590 — закон, который требовал преподавать в школах "креационизм" наравне с другими предметами. В законе креационизм подали как научную теорию и включили в него вполне конкретные тезисы.
Сначала этот спор пытались решить так: доказать, что креационизм — это просто не наука. Именно по такой линии пошел суд. В решении от 5 января 1982 года судья Уильям Овертон перечислил признаки науки и на этом основании заключил, что "creation-science" не проходит проверку и продвигает религию, а не научное знание. Проблема этого хода в том, что весь спор начал вращаться вокруг одного вопроса: что такое научная теория.
То есть суд решил дело через определение науки, а это сразу открыло новую слабую точку. То есть спор сдвинулся на уровень дефиниции. Потому что если все держится на общем определении науки, то креационисты могут спорить именно с этим определением: сказать, что критерии выбраны произвольно, что их теория тоже что-то объясняет, что ее тоже можно объявить проверяемой.
Конечно, решение суда 1982 года признало Act 590 неконституционным, а позже Верховный суд подтвердил, что штат не может требовать преподавать creation science как науку в государственных школах. Но это не решило проблемы, в 2000-х на место creation science пришел intelligent design. В 2005 году суд снова разбирал почти тот же вопрос и пришел к выводу, что intelligent design — это форма креационизма и его тоже нельзя преподавать как науку в государственных школах. То есть спор не исчез.
Именно поэтому Ларри Лодан предложил другой ход. Еще в 1982 году в статье Science at the Bar — Causes for Concern он предложил сместить вопрос. Его ход состоял в том, чтобы перестать строить весь спор вокруг вопроса “это наука или не наука?”. Он считал, что проблема демаркации слишком шаткая и лучше разбирать теорию по существу. По той причине, что он понимал, что в философии науки давно нет согласия по поводу одного общего критерия, который отделил бы науку от ненауки во всех случаях. Скорее можно сказать, что проблема различения науки и псевдонауки — это часть более широкой задачи: понять, какие убеждения вообще эпистемически оправданы.
Поэтому Лодан и предложил простую вещь: если креационизм делает эмпирические заявления, то эти тезисы можно проверять. А креационизм их действительно делает. Он говорит о молодом возрасте Земли, о внезапном возникновении живых форм, о всемирном потопе как объяснении геологических слоев. Вот с этим и нужно работать.
Отсюда и эпистемологическая важность этого примера. Он показывает, что философия науки нужна не только для того, чтобы провести границу между наукой и псевдонаукой. Этого мало. Не менее важно другое: философия науки помогает понять, какой вопрос вообще нужно задавать теории.
Пример 3. Квантовая физика
Теперь другой тип примера. Здесь ситуация обратная. В случае с креационизмом мы видели теорию, которая пыталась получить статус науки, но не выдерживала проверку. С квантовой физикой все иначе. Здесь перед нами теория, которая с самого начала дала сильнейший научный результат, но при этом поставила тяжелые вопросы о том, что именно наука вообще описывает. Квантовая теория начала складываться в начале XX века: в 1900 году Планк ввел квант действия, в 1913 году Бор построил квантовую модель атома, а в 1920-е Гейзенберг, Шрёдингер и Дирак создали тот аппарат, который и стал современной квантовой механикой.
Проблема возникла сразу. На уровне расчетов теория работала очень хорошо. Она объясняла спектры атомов и поведение микрочастиц. Но ее картина мира резко расходилась с привычной классической физикой.
При этом не смотря на противоречивость и контринтуитивность теории, квантовая механика работает. Она лежит в основе лазеров, светодиодов, транзисторов, медицинской визуализации, электронных микроскопов и множества других современных устройств.
Но именно здесь и начинается философская проблема. Из того, что теория позволяет создавать лазеры, еще не значит, что мы понимаем, что именно она говорит о мире. Например, в случае с креационизмом мы спрашивали: почему теория не выдерживает проверку. В случае с квантовой физикой вопрос другой: почему теория, которая блестяще выдерживает проверку, все равно оставляет спор о том, что она описывает. Одного практического материала здесь мало. Нужно еще понять, как связаны между собой математический аппарат, эксперимент и картина реальности.
Именно поэтому спор о квантовой механике не заканчивается на уровне формул. Он неизбежно выходит на уровень философии науки, эпистемологии и онтологии.