Подношение
Я хочу серьезно поговорить о подношении. Свое подношение – правда, всего одно – я держу за пазухой. Я без сожаления и долгих колебаний готов с ним расстаться. Мое подношение жалкое и маленькое, и при взгляде на него трудно поверить, что оно имеет хоть какую-то ценность. Но зачем же о книге судить по обложке – важны ведь не размеры, а то, что представляет собой это подношение! Я всегда осуждал людей, которые ценят вещь не за ее качества, а за то, как она выглядит. Глупцы.
Подношение, о котором я говорю, легко помещается во внутреннем и, думаю, это следует добавить, в самом безопасном кармане моего пальто, серого, как грозовая туча летом (обожаю лето), и строгого, потому что я люблю стогую одежду.
Я на мгновение представил себя преданным богобоязненным жрецом какого-нибудь древнего культа, который собирается принести кровавую жертву. Я мог бы свое великое подношение с высокомерным выражением торжественно пронести на повернутых кверху ладонях через полгорода, чтобы все в суеверном ужасе и трепете падали передо мной ниц. Но не стану так рисковать, ибо жуть как боюсь его потерять. Если бы кто-нибудь узнал все подробности о моем подношении, то обязательно дико возжелал бы его украсть. Ужас! Я насторожился, мои глаза подозрительно забегали, но через мгновение успокоился, решив, что без оснований накручиваю себя. Кстати, я держу все в строжайшем секрете, чтобы ненароком не навлечь на свою бедную голову гнев и чтобы не подставить того, кому предназначено мое подношение. Я опять встревожился и нервно огляделся – нет, кругом все безмятежно. Я с облегчением поправил пальто.
От этого подношения зависит жизнь моего сына: доброго, ранимого парня с чуткой душой философа и художника, которому место не где-то за тридевять земель, а здесь, рядом со мной. Он часто горбится и слишком худощав – весь в меня, я тоже горблюсь и похож на тонкую иглу. Я в нем души не чаю, люблю и уважаю его. Я могу тут только посочувствовать тем несчастным, кто не может себе позволить сделать большое подношение, – таких бедолаг не счесть. Мне стало немного грустно за незнакомых мне людей. Правильно ли это?
Я заранее договорился о своем подношении (между прочим, я не торговался – не до того было в моем тогдашнем положении – и сразу же решительно сказал: «Да, меня это устраивает»), так что сегодня все не будет выглядеть внезапно. Я расслабился, взял себя в руки. Я был спокоен как удав – я боюсь удавов, но не пугаюсь маленьких змеек, возможно потому, что их легко со сладким, даже музыкальным хрустом раздавить, – который только что сытно пообедал каким-нибудь невезучим зверьком и теперь безмятежно лежит в укромном месте.
Я был так занят мыслями о подношении и так мало обращал внимания на окружающее: на унылую неухоженную улицу, по которой шагал, на невзрачные дома, – что не заметил, как подошел к безрадостному на вид зданию. Это несимметричное и оттого казавшееся нелепым двухэтажное здание словно вырастало из торца соседнего многоэтажного дома и вызывало ассоциацию с уродливой опухолью, которую, увы, нельзя так просто отрезать и которую приходится прятать, чтобы не шокировать особо впечатлительных людей. Я был на месте и радовался. Именно это не воодушевляющее и, более того, вызывающее апатию здание мне и было нужно, а точнее, мне надо было попасть на второй этаж, в помещение, на котором написано число двадцать пять. Я уже бывал в этом здании, но почему-то моя неприязнь к нему так и не прошла.
Я все еще одержим навязчивыми мыслями о подношении, потому не стану дотошно описывать, как попал в здание, что делал, кому звонил, и не стану утомлять нудными рассказами о беготне по лестницам и поисках помещения. Я серьезно настроен на другое. Опущу еще и ритуальные действия, что неукоснительно соблюдаются в любом культурном и благовоспитанном обществе, вроде несмелого предварительного стука, робкого извинения за беспокойство и прочего в этом духе. Приветливо улыбаясь, меня встретил далеко не средних лет мужчина, полный, с заметными залысинами и в очках – льстивый, хитрый, ушлый, готовый помочь, если обратиться к нему с интригующим предложением. Я всегда уважал таких «добросердечных» и «отзывчивых» людей, вероятно потому, что и сам отчасти похож на них, такой же льстивый, хитрый и ушлый. Но я, в отличие от прочих, еще и осторожный, и ищущий не то чтобы выгоду, а скорее приятную пользу для себя. Мужчина напоминал довольную жизнью и заласканную и избалованную хозяином собаку, которая стала такой толстой, что и глаз уже не видно из-за складок на морде.
С деловитым видом я достал из внутреннего кармана пальто – страшно важное, не передать словами какое ценное и обещавшее, что мой сын останется со мной, – подношение: пухлый белый конверт с деньгами.
– Здесь триста тысяч рублей. Как условились. Можете не пересчитывать. Что же, значит, мы договорились: мой сын будет проходить военную службу в нашем городе. Вы обещаете, что его не отправят черт знает в какую глушь? Я произнес фразы уверенно, быстро, без запинки, так, словно весь вечер их усердно заучивал, чтобы выдать залпом.
– Конечно, конечно, – улыбаясь, быстро закивал мужчина. Он с благоговейным видом принял из моих рук конверт, открыл его. Он все равно наспех пересчитал деньги, то ли усомнившись в моей честности, то ли по привычке, то ли потому, что такую сумму приятно держать в руках. Он еще сильнее заулыбался: видимо, мое подношение удовлетворило его, прямо как бальзам на сердце. Глаза мужчины жадно заблестели.
– Я человек слова – что пообещал, то выполню. Я уже договорился с кем надо. Я вас не разочарую.
Я чувствовал себя счастливым. Теперь я не стану бояться за сына – у меня много страхов, но острый страх за свою родимую кровиночку затмевал их все. У меня даже вошло в привычку молиться за него, хотя я никогда не отличался излишней религиозностью.