Предыдущая глава:
Снег не имел конца. Он не падал сверху, он рождался прямо из воздуха, забивая рот, глаза и уши колючей, безжизненной пылью. Мир сузился до расстояния вытянутой руки, и в этом мире Хорм был маленьким мальчиком. Его меховое одеяние из шкуры молодого оленя казалась тяжелой, как гранитный валун, а ноги в коротких унтах тонули в белом снегу по самое колено.
Он звал, но звук его голоса не улетал дальше его собственного дыхания. Ветер, словно огромный и невидимый зверь, слизывал крики, превращая их в жалкий писк. Хорм знал, что где-то там, за этой ревущей стеной, есть тепло. Там трещит костер, там пахнет жиром и дымом, там сидят люди, чьи голоса означают жизнь. Но тропа исчезла. Земля и небо перемешались, став одной белой ямой, из которой не было выхода.
Пальцы на руках уже не слушались. Они стали чужими, твердыми и белыми, как обломки кости. Хорм попытался сжать кулак, но почувствовал лишь тупую, далекую боль. Холод больше не обжигал — он начал баюкать. Он шептал, что бороться больше не нужно, что можно просто лечь в этот мягкий, чистый пух и закрыть глаза. Снег обещал покой. Снег обещал, что больше не будет страха и вечного голода.
Хорм опустился на колени. Его веки отяжелели, покрываясь ледяной коркой. Сознание уплывало, как обрывок тумана над рекой, когда сквозь вой метели он вдруг услышал шорох.
Это не был звук ветра. Это было движение чего-то живого, чего-то, что несло в себе тяжелый, забытый запах дома. Хорм попытался поднять голову, но шея затекла, став неподвижной, как сук старого дерева. И тут его коснулись руки.
Они были большими, сильными и невероятно горячими. Эти руки не просто подхватили его — они вырвали его из объятий белой смерти. Хорм почувствовал, как его прижали к груди, укрывая от ветра широким, пахнущим дымом и сушеной травой краем шкуры.
— Хорми... Маленький мой... — Голос был тихим, но он прорезал гул бури, как острый нож режет жир.
Хорм открыл глаза. Над ним склонилось лицо. Оно было молодым, с гладкой кожей цвета спелого лесного ореха и глазами, в которых светилось само солнце. Это была его мать. Она не была старой и сгорбленной, какой он помнил её перед ее перед уходом в Долину Предков. Здесь, в этом белом мареве, она была молодой, полной жизни и силы, такой, какой он помнил ее с детства.
Мать усадила его на что-то твердое и принялась за его ноги. Она сорвала с него обледеневшие унты, и Хорм увидел свои ступни — они были мертвенно-бледными, неживыми. Он испугался, хотел заплакать, но мать лишь коротко и властно прикрикнула на него, приказывая молчать.
Она начала растирать его ноги своими ладонями. Сначала это было мучительно. Хорму казалось, что в его плоть впиваются тысячи раскаленных игл, что мать не согревает его, а сдирает кожу вместе с мясом. Он дергался, пытался вырваться, но она держала его крепко, не давая пошевелиться.
— Терпи, — шептала она, и её дыхание, пахнущее теплым и родным домом, обжигало его лицо. — Лед должен выйти. Огонь должен вернуться в твои жилы, иначе ты не сможешь идти дальше.
Постепенно боль начала меняться. Она больше не была острой. Она стала тяжелой, пульсирующей, как удары сердца в глубине горы. Хорм чувствовал, как тепло ее рук перетекает в него, как оно медленно ползет вверх по икрам, к коленям, наполняя тело странной, гудящей тяжестью. Белизна его кожи сменялась розовыми пятнами, и жизнь, колючая и злая, возвращалась в его пальцы.
— Дыши! — приказывала она. — Хватай воздух, как будто это последний кусок мяса в голодную зиму! Не отдавай себя холоду!
Постепенно невыносимая резь начала сменяться другим ощущением. Хорм почувствовал, как внутри него, где-то в самой глубине живота, начал разгораться крошечный уголек. С каждым движением материнских рук этот уголек разрастался, превращаясь в костер. Жар пополз по позвоночнику, ударил в голову, заставляя глаза слезиться.
Мать не останавливалась. Она терла его грудь, заставляя ребра ходить ходуном, она мяла его руки, возвращая гибкость пальцам. В этом безумном танце ее рук и его боли мир снега начал таять. Белые призраки метели съеживались, превращаясь в клочья тумана. Хорм чувствовал, что он больше не в снежной пустыне. Вокруг него рождалось новое пространство — оно было темным, надежным и пропитанным запахами, которых он не знал, но которые обещали спасение.
Ему стало не просто тепло — ему стало жарко. Этот жар был густым, как расплавленный жир, он окутывал его со всех сторон, проникая под кожу, вытесняя последние остатки ледяной пустоты. Хорм чувствовал, как пот выступает на лбу, как его одежда становится влажной. Он больше не был маленьким замерзающим мальчиком. Он был сосудом, который до краев наполняли жидким пламенем.
Мать склонилась над ним совсем близко. Ее дыхание обжигало кожу. В ее глазах Хорм видел отражение искр, которые рождались из темноты и кружили над ними, как светлячки. Он хотел что-то сказать, поблагодарить ее, коснуться этой родной щеки, но язык был тяжелым и неповоротливым. Он мог только впитывать этот небывалый жар, чувствуя, как Гора, еще мгновение назад пытавшаяся его убить, теперь отступает перед силой этих рук. Мир перестал вращаться, замирая в этом светлом, душном мареве, где не было места смерти.
Хорм прижался к ней, пряча лицо в мягком мехе ее одежды. Жар не отступал. Этот жар был таким сильным, что снег вокруг них начал таять, превращаясь в густой, влажный пар. Серое небо начало светлеть, сквозь него пробивались яркие искры, похожие на те, что разлетаются от удара кремня о кремень. Ветер утих. Осталось только это всепоглощающее тепло и мерный, надежный стук сердца матери под его ухом.
Жар больше не пугал его. Он стал густым и тягучим, словно Хорм плыл в озере из расплавленного смолистого сока. Снежная пустыня окончательно растаяла, и теперь вокруг него колыхалось марево, пахнущее летними травами, высушенными на скалах, и дымом самого первого костра, который он помнил.
Мать все еще была рядом. Ее лицо, освещенное этим небывалым внутренним светом, казалось высеченным из драгоценного камня. Она бережно приподняла его голову, и Хорм почувствовал, как его затылок покоится на ее коленях — надежных, как сама земля.
— Пей, Хорми... — прошептала она, и ее голос отозвался в его груди странной дрожью. — Пей, мой маленький охотник. Это соки самой Горы. Они выжгут холод из твоих костей и дадут тебе крепость камня.
Он увидел в ее руках чашу. Но это была не простая миска из обожженной глины. Она была сделана из белой, сияющей кости, а в ней лежало странная деревянная палочка, от которой еще пахло свежей стружкой и дымом далекого огня.
Мать зачерпнула этой палочкой темную, дымящуюся жидкость и поднесла к его губам. Хорм послушно открыл рот.
Первый глоток ударил по его чувствам, как удар кремня по стали. Он ждал привычного вкуса пресной воды или слабого навара из сушеного мяса, но это... Это было чем-то иным. Жидкость была горячей, жирной, но в ней таилась небывалая Сила. Она обожгла язык странной, дикой остротой, от которой в голове мгновенно прояснилось, а по жилам побежал настоящий огонь. А потом пришел другой вкус — глубокий, тяжелый, незнакомый. Вкус, который связывал все варево воедино, заставляя сердце биться чаще и мощнее.
— Пей еще, — настаивала мать, и новая порция обжигающего навара хлынула в его горло.
Хорм пил жадно, захлебываясь. С каждым глотком он чувствовал, как жизнь возвращается к нему не просто как тепло, а как яростная мощь. Ему казалось, что он растет, что его кости становятся стальными, а мышцы наливаются силой оленя. Этот вкус — был вкусом самой жизни, которую он уже не надеялся обрести.
— Ты спасен, Хорми... — Мать улыбнулась, и эта улыбка на мгновение ослепила его.
Он потянулся к ней, желая коснуться её щеки, поблагодарить за этот чудесный дар, за это спасение. Но когда его пальцы, уже обретшие чувствительность, коснулись воздуха, светлое марево начало меняться.
Сначала поплыли очертания. Стены его призрачного убежища стали твердыми, неровными. Солнечный свет сгустился в один яркий, пляшущий очаг неподалеку. Но страшнее всего было то, что происходило с лицом матери.
Ее кожа, гладкая и смуглая, вдруг начала светлеть. Морщинки, которые он видел в своих мечтах, не вернулись, но черты лица стали резкими, четкими, лишенными материнской мягкости. Глаза... те самые глаза, в которых он видел солнце, вдруг стали темными и пронизывающими самую душу. Яркий ослепляющий туман окончательно осел серой пылью на камнях пещеры.
Хорм вздрогнул. Жар все еще был в нем, но теперь это был настоящий жар — жар от костра в пещере и того варева, что он только что глотал. Он увидел над собой свод из камня, услышал мерное потрескивание дров и блеяние коз, доносившийся с улицы.
А потом он увидел ее. Она не была его матерью. Над ним склонилась женщина в меховой накидке, чьи руки все еще придерживали его голову. Ее темные глаза смотрели прямо в его душу — внимательно, без ненависти, но с той пугающей силой, которую он когда-то пытался сломать. В ее руке была та самая деревянная палочка, с которой еще стекали капли жирного навара.
За ее плечом, в тени, Хорм увидел мощную фигуру мужчины. Ульф. Тот, который ушел вместе с ней, отвергнув традиции и законы племени. Тот, чья рука сейчас сжимала нож, вырезая что-то из дерева.
Мир Хорма, выстроенный на законах, приговорах и праве сильного, рухнул в одно мгновение. Вкус чудесного варева на его губах стал горьким от осознания истины. Его спасли не духи гор, не мать, вернувшаяся из Долины Предков. Его спасли те, кого он сам обрек на изгнание.
Его губы, все еще хранящие тепло «живой воды», дрогнули. Он попытался отстраниться, но сил хватило лишь на то, чтобы хрипло, едва слышно выдохнуть одно-единственное слово, в котором было все: и ужас, и неверие, и крушение всего, во что он верил:
— Ты?..
Продолжение по ссылке:
Копирование текста ЗАПРЕЩЕНО.
Автор Сергей Самборский.