Ненужные люди планеты Свобода
Звездолет «Коммерсантъ» совершил жесткую посадку в пустоши. Визор-пилот, последний оставшийся в живых член экипажа, мигнул алым и отключился. Семен выбрался из кабины, хватая ртом горячий, пахнущий озоном воздух.
Он был торговым агентом Корпорации. Его девиз, выжженный на костяшках пальцев, гласил: «Спрос рождает предложение». Смыслом жизни Семена была сделка. Он прибыл на планету Свобода, входящую в престижный рейтинг «Миров оптимального рынка», чтобы договориться о поставках редкоземельных металлов.
Город встретил его гулом бирж и звоном кредитов. Здесь всё продавалось и покупалось: воздух в парках (по абонементу), место в очереди (с аукциона), даже время солнечного света в квартире (помесячная аренда). Люди здесь называли себя не жителями, а «активами». Они были подтянуты, молоды и улыбались ровно настолько, насколько это повышало их капитализацию.
Семену отвели роскошный номер в отеле «Транзакция». К кровати был привинчен терминал, принимающий оплату за сны (стандартные, цветные или сюжетные с доплатой).
На второй день он заметил старика. Тот сидел на тротуаре у стеклянной стены небоскреба, прислонившись к ней спиной. Мимо, не глядя, проносились люди в деловых костюмах. Старик был прозрачным. Буквально. Сквозь его кожу и плоть Семен видел тусклый свет заката. Старик посмотрел на Семена и улыбнулся беззубым ртом.
— Заблудились, актив? — спросил он голосом, похожим на шелест банкнот.
— Я ищу торговую палату, — ответил Семен.
— Торговая палата в конце улицы, — старик махнул рукой, и Семен заметил, что кисть его почти исчезла. — Только поторопитесь. Я тоже когда-то бегал. Пока мой индекс полезности не упал ниже плинтуса.
— Что с вами?
— Я стал убыточным для системы, — равнодушно сказал старик. — Пенсий нет — это нерентабельно. Лечить меня дорого. Кормить — бессмысленно. Я не произвожу, не потребляю, не создаю добавленную стоимость. Я — пассив. Отрицательный актив. Мусор.
Семен содрогнулся.
— Но это же… это же бесчеловечно! А дети? А те, кто родился слабым?
Старик рассмеялся тихо и страшно.
— Дети? Это инвестиции. Если генетический тест показывает брак — утилизация. Выгоднее создать нового, здорового, чем чинить сломанного. Вы, я вижу, с Дикой периферии, — старик с трудом поднял голову. — У вас там еще живы предрассудки про жалость. А здесь — свобода. Свободный рынок. Рынок не терпит сантиментов. Рынок требует эффективности.
Он помолчал.
— А знаете, что придумали наши экономисты? Чтобы активы не засоряли пространство своей никчемностью. Эвтаназия. Быстро, чисто и с пользой. Нас перерабатывают на биотопливо для обогрева офисов. Я вот жду своей очереди. Уже талончик взял. Видите, почти невидимый стал — значит, скоро.
Семен отшатнулся. В голове билась одна мысль: это логичный итог. Рынок, где нет места любви, заботе, просто человечности. Где человек — это функция. Рынок, где старики, инвалиды, сироты — просто «издержки», которые нужно оптимизировать.
Внезапно перед ним возникла девушка в простом холщовом платье. Лицо ее было живым и встревоженным, не похожим на отполированные лица горожан. Она схватила Семена за руку.
— Не слушайте его. Идемте со мной, если хотите увидеть альтернативу. Пока ваш корабль не починили.
Семен, сам не зная почему, пошел за ней. Они миновали кварталы стекла и стали, прошли через зловещую санитарную зону с запахом формалина и вышли в холмы. За одним из холмов, в глубокой, поросшей лесом низине, пряталась деревня.
Там не было небоскребов. Дома были сложены из камня и дерева. Над трубами вился дым. В поле работали люди — молодые и не очень. У колодца сидел слепой старик и точил плуг. Женщина с одной ногой ловко управлялась с ткацким станком, установленным на тележке. Дети с синдромом Дауна играли в мяч с обычными ребятишками.
— Это Колыбель, — сказала девушка, которую звали Вея. — Мы бежали сюда из города, когда нас захотели списать.
— Но как вы выживаете? — спросил ошарашенный Семен. — У вас же нет рынка? Нет денег? Вы коммунисты? Анархисты?
Вея покачала головой.
— У нас есть труд. И есть забота. Мы не отрицаем обмен. Мы меняем хлеб на одежду, сапоги на дрова. Мы даже продаем излишки ремесленникам в дальние поселки за монету. Но у нас есть одно правило, которого нет в вашем мире.
— Какое?
— Здесь каждый человек — цель, а не средство. — Она повела его дальше. — Видишь старика у колодца? Он ослеп на войне, которая была тут до нас. Но он помнит наизусть все сказки и легенды. Он учит детей. Он создает культуру. Это его вклад. Женщина без ноги ткет так, что никто не может повторить. Это ее дар. Ребенок с синдромом, Петя, он… он просто умеет радоваться солнцу. И когда мы видим его радость, мы улыбаемся. Он дает нам то, что не купишь на бирже — ощущение счастья. Рынку это не нужно. А нам нужно.
— Но это неэффективно, — пробормотал Семен, слова Корпорации сами лезли на язык. — Слепой учитель не даст столько знаний, сколько голографический учебник.
— А мы не гонимся за эффективностью, — улыбнулась Вея. — Мы гонимся за жизнью. Мы кормим друг друга не потому, что это выгодно, а потому, что это по-человечески. Труд вознаграждается уважением и куском хлеба. Немощь вознаграждается заботой.
— Но это же утопия. Это не масштабируется. Это хрупко, — спорил Семен, чувствуя, как внутри него рушатся все торговые устои.
— Возможно, — согласилась Вея. — Но это островок. А ваш рынок скоро превратит всю планету в один сплошной крематорий для стариков. Выбор прост: или ты строишь мир для всех, или в итоге не останется никого, кроме идеальных и временных.
В этот момент с холма донесся гул. Это был сигнал с «Коммерсанта» — корабль починен, пора возвращаться в большой мир сделок.
Семен посмотрел на сияющие вдалеке башни города, где старик становился всё прозрачнее, ожидая своей очереди стать топливом. Потом перевел взгляд на эту неказистую, пахнущую навозом и хлебом деревню, где слепой учил детей, а безногая ткачиха создавала красоту.
Он понял, что рынок, лишенный человечности, превращается в машину по уничтожению слабых. Что суть рыночных отношений не в жадности и не в свободе, а в холодном расчете, который неизбежно приводит к выводу: «От человека должна быть польза здесь и сейчас, иначе он — балласт». Альтернатива существует, и она проста до невозможности в своей сложности: это община, где ценность человека не измеряется его вкладом в ВВП, а его право на жизнь не ставится под сомнение его возрастом или здоровьем. Где вознаграждение за труд — это не только хлеб, но и осознание, что твой труд нужен тем, кто слабее тебя.
«Коммерсантъ» гудел на холме, маня к звездным трассам, к привычному миру чистогана и прибыли.
Семен выключил передатчик. Он остался в Колыбели.