Старик Семёныч любил говаривать: «В Мезенской губе вода не просто солёная. Она густая — от памяти. А память у неё долгая, как полярная ночь». Я кивал, бережно протирая байковой тряпочкой линзу «Никона». Для меня, приехавшего за «открыточными» видами Русского Севера, это было лишь местным колоритом. Фольклором для редких туристов. В тот вечер отлив ушел за горизонт. Мезенская губа обнажилась на километры, выставив напоказ свое некрасивое нутро: вязкий рыжий ил и колтуны морской травы, пахнущие йодом и гнилью. Небо над Поморьем было плоским и бесцветным, как немытое стекло. Я шел по колено в жиже, ища точку съемки. Тишина здесь была тяжелой, давящей. И вдруг в видоискателе возникли они. Сначала я принял их за остатки старых ряжей — бревенчатых срубов, которыми укрепляли берега. Из грязи торчали черные, искривленные столбы. Но, подойдя ближе, я почувствовал, как во рту пересохло. Это были руки. Сотни рук, вытесанных из потемневшего от соли дерева, облепленных мелкими, острыми ракушками. Они тянулись вверх, словно в безмолвной молитве. — Молчальники это, — голос Семёныча возник над самым ухом. Я вздрогнул, едва не выронив камеру. Старик стоял рядом, его лицо в сумерках само казалось обветренной корягой. — Кто их вырезал, дед? Зачем? — Мезень — это край света, — Семёныч сплюнул в ил. — Здесь граница слабая. А вода — иголка, что эту границу сшивает. Те, кто зазевался, кто прилив проспал — застревают «между». Иголка их к этому берегу и пришивает. Раз в сто лет отлив открывает их, чтобы напомнить. Я выдавил смешок, переставляя штатив. — Красиво излагаете. Но дерево-то явно обработано. Вон, даже ногти угадываются. Ремесло... Я протянул руку к ближайшему изваянию. — Не смей! — Семёныч не крикнул, он словно гвоздь в воздух забил. — Слышишь? Я замер. Сначала не было ничего, кроме свиста ветра. А потом снизу, из-под самой земли, донесся гул. Это не был шум прибоя. Это был звук тысяч голосов, пытающихся заговорить одновременно под толщей ваты. Мезенский прилив не идет — он набрасывается. Вода начала прибывать не волнами, а сочась отовсюду сразу, прямо из ила. — Ходу! — Семёныч вцепился в мой локоть. Мы рванули к берегу, проваливаясь в чавкающую кашу. Я обернулся лишь раз. В сумерках мне показалось — или я действительно увидел, как одна из «коряг» медленно, со скрипом промороженной древесины, распрямила пальцы. Сухо треснула ткань — дерево зацепило полу моей куртки. Я дернулся, чувствуя, как ледяная вода заливается в сапоги. Прилив возвращался с ревом локомотива. Мы вывалились на прибрежные камни, когда вода уже поглотила место, где я стоял секунду назад. Тяжело дыша, я смотрел вниз. Темная Мезень скрыла всё. Но в луче фонарика я успел заметить нечто странное. Там, где остался мой штатив, из воды на мгновение показалась новая свая. Тонкая, прямая, еще не успевшая обрасти слизью. Она торчала под тем же углом, под которым я выставлял горизонт. В избушке Семёныч долго молчал, раскуривая махорку. — Дед, а почему только руки? — спросил я, разглядывая содранные в кровь ладони. — Где остальное? Старик поднял на меня глаза, в которых отражалось пламя керосинки. — А зачем морю остальное? Руки — они для того, чтобы держать. Они теперь берег держат, чтобы нас с тобой в бездну не смыло. Каждому своя работа. Я уехал из Мезени на рассвете. С тех пор я живу в городе, где до большой воды — сотни километров. Но иногда в шуме водопроводных труб я всё еще слышу голоса, шепчущие мое имя.