Я нисколько не стремлюсь принизить героизм бойцов Красной Армии. Но мне бы не хотелось, чтобы кинокартины о войне создавали у аудитории ложное ощущение простоты, почти бытовой лёгкости того, что происходило на поле боя.
Разве так бывает? Швырнул гранату — и вот уже три вражеских танка пылают, как костры. Совсем иное дело, когда солдат жертвует собой, бросаясь со взрывчаткой под гусеницы. Здесь всё ясно и бесповоротно: это подвиг, цена которому — жизнь.
Но как обстояло дело в реальности? Действительно ли гранаты были эффективным средством против бронетехники? Давайте разберёмся.
Начальный период войны
В 1941-1942 годах борьба с танками при помощи гранат была делом невероятно трудным, почти отчаянным. Основными средствами были гранаты РГД-40 и РГД-41. Их главное отличие от пехотных моделей заключалось в увеличенной массе взрывчатки — 1,2 кг у РГД-40 и около 2 кг у РГД-41. По сути, это были те же противопехотные гранаты, просто с более мощным зарядом.
Из этого вытекало несколько суровых проблем:
Нанести танку существенный урон было крайне сложно. Пробить броню такие боеприпасы не могли. Требовалось поразить уязвимое место — гусеницу, топливный бак, решётку моторного отделения. Совершить такой снайперский бросок в грохоте и хаосе боя — задача нечеловеческой сложности. Реальным успехом считалось попадание в гусеницу, чтобы обездвижить машину. Но затем предстояло ещё нейтрализовать экипаж, что само по себе было смертельным предприятием, ведь танки редко действовали в одиночку; их, как панцирь, сопровождала пехота. Подобраться к подбитой, но не уничтоженной машине под огнём — означало почти наверняка подписать себе смертный приговор.
Подбитую гусеницу зачастую чинили на месте или танк оттягивали в тыл. Таким образом, даже удачная атака не всегда означала безвозвратную потерю для врага.
Вес гранат (1,2-2 кг) сам по себе был испытанием. Нужно было не просто бросить эту чугунную тяжёлую громадину, а метнуть её точно и сильно — минимум на 20 метров, чтобы уцелеть самому. Часто это приходилось делать из положения лёжа или из воронки, что сводило шансы на меткость почти к нулю.
В кино порой мелькает тактика: боец в окопе пропускает танк над собой и атакует его уязвимую корму. Теоретически подход верный, но на практике немецкие танки далеко не всегда использовались для «утюжки» траншей; это было опасно и для самих машин.
Противотанковых гранат катастрофически не хватало. Выходом становились связки обычных «лимонок» или «ладонок». Суммарная мощность возрастала, но и вес переваливал за 2 кг, а летели такие связки ещё хуже.
Честно говоря, бойцы, пытавшиеся остановить танк гранатой, выживали в единичных случаях. Обратите внимание: почти не осталось подробных, от первого лица, воспоминаний об успешных таких атаках. Чаще звучат рассказы от третьего лица, уже ставшие легендой: «Он схватил связку и бросился…». И почти никогда: «Я взял связку гранат, приподнялся из окопа и…».
1943 год и позднее
Ситуация слегка изменилась с появлением в 1943 году кумулятивной гранаты РПГ-43. При её взрыве формировалась focused струя раскалённых газов, способная прожигать броню до 75 мм. Однако здесь таился критический нюанс: требовалось добиться строго перпендикулярного попадания в броню. Для стабилизации полёта граната имела тканевый «парашют», но малейшее отклонение от нужного угла резко снижало эффективность. Это всё равно был шанс, но шанс для виртуоза, рождающегося в адских условиях раз в тысячу.
Итоги
Таким образом, выводы напрашиваются суровые и однозначные:
Каждый, кто решался на борьбу с танком при помощи гранаты или связки, безусловно, совершал героический поступок. Для подавляющего большинства это заканчивалось гибелью. Это был акт высшего самопожертвования, последнее, что солдат мог отдать Родине.
Уничтожение бронетехники гранатой являлось задачей исключительной сложности, на грани невозможного. Сегодня для этого существуют куда более effective средства, и представление о тех атаках должно быть очищено от кинематографического глянца.
Продолжение
Конечно, эффективность гранат против танков зависела от множества факторов: типа машины, её скорости, местности и действий сопровождающей пехоты. Сама возможность для броска возникала лишь в определённых, чаще искусственно созданных условиях. Танк могли остановить на минированном участке или среди противотанковых препятствий. Атака была возможна в сгущающихся сумерках, в ночи, в тумане или в тесных улочках населённого пункта, где стальной зверь терял размах и прыть. Однако сами по себе эти условия не были гарантией: требовались ледяной расчёт, готовая к разрыву решимость и часто — молчаливое приятие собственной гибели.
Танковые атаки редко были слепы. Немецкая пехота цепко следовала за бронёй, прочёсывая окопы и подавляя огневые точки. Поэтому солдат, решившийся на бросок, должен был не просто выждать миг, но и проскользнуть сквозь этот смертоносный заслон. Зачастую граната становилась последним аргументом уже тогда, когда позиция была смята, а бойцы в отчаянии отбивались от ворвавшихся в траншею врагов. Порой броска и не происходило — гранату, как и бутылку с «коктейлем Молотова», использовали в ближнем бою для самообороны, пытаясь хотя бы на мгновение остановить пехоту, ведущую за собой танк.
Эволюция средств и тактики привела к тому, что к середине войны граната превратилась скорее в элемент комплексного поражения, а не в самостоятельное оружие. Её могли применить к уже подбитой артиллерией или подорвавшейся на мине машине, которая, однако, оставалась опасной — её экипаж был жив и продолжал стрелять. Тогда задача бросающего сводилась не к уничтожению танка, а к его окончательной нейтрализации — поражению экипажа через открытые люки или повреждению прицелов. Но и это было подобно самоубийству: подбитый танк, превращённый в неподвижный дот,往往 отчаянно отстреливался, а его сопровождение пыталось вытащить машину из-под огня.
Таким образом, физическая возможность броска противотанковой гранаты возникала в ситуациях, уже перешедших в критическую фазу для обороняющихся. Это был не инструмент планомерной обороны, а акт последнего сопротивления, жест отчаяния и воли, когда иные средства были исчерпаны или бесполезны. Поэтому успешность подобных действий измерялась не сухой статистикой уничтоженных машин, а их психологическим и тактическим резонансом: деморализацией атакующих, задержкой продвижения даже на считанные минуты, которые могли стать спасительными для перегруппировки или отхода основных сил.
Из всего этого следует, что подлинный подвиг бросающего гранату под танк заключался не в гарантированном уничтожении цели, а в добровольном принятии на себя всей полноты риска, почти неизбежной гибели, — и всё ради призрачного, минимального шанса помешать врагу. Этот шанс был так ничтожен, что сам факт попытки уже являлся формой высшего воинского мужества. Именно поэтому такие эпизоды, даже если они и не завершились материальным успехом, навсегда оставались в памяти как символы абсолютной самоотверженности. Но важно помнить: символ — это не синоним простоты или обыденности; это сконцентрированное выражение той предельной сложности, того трагического накала и бездонной жертвенности, которые и составляли подлинную, немыслимо тяжкую суть реального боя.
Еще много интересных статей на канале в МАХ Загадки истории