все главы здесь
Глава 63
Сил пока еще не было совсем. Света с трудом сползала с кровати, чтобы справить нужду в ведро, которое Алексей поставил рядом.
Пару раз она не успела и очень испугалась, но Алексей не ругался. Он бережно переодел ее в одежду жены, которая нашлась в шкафу, постирал обмоченные вещи, у него даже было мыло, и высушил постель, сказав:
— Простыню стирать не буду.
А спустя время искупал и Свету. Какое же это было наслаждение — горячая вода, мыло, белоснежное мягкое полотенце. Потом он сам расчесал ее длинные, когда-то очень густые и блестящие волосы. Голод съел и их.
…Весна приходила медленно, осторожно, словно боясь потревожить голодный, обессилевший город. Она стыдливо пробивалась солнечным светом сквозь мутное окно спальни, где Светлана Петровна все еще лежала, почти не двигаясь, прислушиваясь к каждому шороху, к каждому дуновению ветра. И в это окно со светом словно возвращалась сама жизнь, которую Света так долго не ощущала.
С каждым днем силы возвращались, но очень скупо: сначала перестали дрожать руки, потом ноги начали слушаться, а сердце, долгое время пустое и тоскливое, снова принимало ритм жизни, тянулось к свету и теплу, к возможности дышать и думать не только о боли, но и о том, что еще есть будущее, пусть и такое хрупкое, непонятное.
И впервые за долгие месяцы в голове зазвучала мысль о дочери, не как острый нож, не как крик отчаяния, а как тихое, настойчивое понимание того, что рано или поздно придется сказать Алексею о том, что у нее есть Анечка.
И тут, вдруг, как холодный удар, пришло осознание того, что она не знает ни фамилии, под которой увезли ребенка, ни адреса, куда ее отправили, и сердце сжалось от безысходности, а голова закружилась.
Сидя у окна и глядя на серый, еще не проснувшийся город, она вдруг ясно и страшно осознала, что не знает ничего — совсем ничего — о судьбе своей дочери, кроме того, что сама, своими руками, когда-то посадила ее в кузов грузовика и отпустила в неизвестность.
Это открытие ударило сильнее, чем голод и холод вместе взятые.
Тело оставалось слабым и неподвижным, так что эта мысль осталась немой, горькой и скрытой, пока силы не вернутся полностью. Мозг судорожно работал над тем, что можно сделать, но тело не могло пока ничего реализовать. И Света ждала.
Когда дни стали длиннее, а тело уже позволило двигаться по квартире, и даже иногда по улице без страха упасть, Светлана взяла немного хлеба, крупы, сахара, шоколадку, и медленно, с трудом переставляя ноги, направилась к дому, где раньше жила.
Каждый шаг давался с усилием, каждое движение было испытанием.
Войдя во двор, она сразу увидела соседскую Олю. Та стояла у ворот и держалась за них, тяжело дыша.
Света тут-же отломила маленький кусочек шоколада и засунула девушке в рот.
Оля взглянула на Свету мутным взором.
— Оленька, я Света Громова. Из сорок пятой. Помнишь меня?
Оля чуть улыбнулась и кивнула. Она не сводила глаз с холщового мешка, откуда Света только что доставала шоколад.
— А Маруся… не знаешь?
— Тетя Маруся давно умерла, еще зимой, — прошептала девушка. — И моя мама умерла, и Надя, и Виталик. Я осталась одна…
Слезы подступали к глазам. Марусю было жаль, и маму Оли — Света на помнила, как ее звали. И ребятишек очень жаль, но больше Света заплакала от вдруг навалившейся безысходности — а как теперь искать Аню? Где?
Света отдала мешок Оле и побрела назад, даже не зайдя в свою квартиру. Зачем?
Оля схватила мешок дрожащими руками и тут же принялась вытаскивать богатство, которое было внутри, потеряв всякий интерес к Светлане, даже забыв поблагодарить.
Вечером Алексей пришел с работы, и Света оказалась перед бурей. Алексей кричал, его глаза горели, голос разносился по квартире, сотрясая стены:
— Ты же говорила — никого нет! Где булка хлеба? Еще утром их было две. Отвечай! Куда ходила? Кому носила? Что еще брала? Какое ты имела право? Это что, твое? Ты обманула меня! Говори всю правду, прямо сейчас! Или сразу же вылетишь вон! Кто у тебя есть? Отвечай мне немедленно. Какая еще неожиданность меня поджидает? Кого ты станешь кормить, воруя у меня продукты?
Сердце Светланы сжималось, руки дрожали, дыхание сбивалось, глаза закрывались от ужаса, но она сумела проговорить слова, которые вырывались из нее с усилием, словно через вату:
— У меня никого нет, Алексей Иванович, ни мужа, ни детей… У меня… у меня есть квартира на Некрасова. Я ходила к своей единственной подруге… но та умерла. И больше идти мне не к кому… честно! Я не обманываю вас! Поверьте мне! Не гоните! Умоляю.
Света упала на колени, глаза ее были полны мольбы и страха потерять.
И вдруг, словно произошло волшебство, невозможное стало возможным: он вдруг затих, осторожно поднял ее, коснулся губами ее щеки, целуя и шепча с мягкой строгостью, чтобы это слово стало законом:
— Никогда не обманывай меня. Прошу тебя.
Потом прижал к себе. Поцелуй был не ласковым и не нежным — он был настойчивым, требовательным, почти грубым, как само время, в котором они жили.
Светлана не ответила и не отстранилась. Она стояла, позволяя происходящему случиться, потому что слишком хорошо знала цену теплу, еде и закрытой двери.
Ее тело подчинилось раньше, чем мысли успели догнать происходящее. Не от желания — от страха снова упасть, остаться одной посреди холодного города, который не замечает, как люди умирают.
…Позже, когда все закончилось, Светлана лежала неподвижно рядом с Алексеем, который, овладев ею, быстро уснул. Она смотрела в потолок и ловила себя на том, что дышит ровно и спокойно, потому что в комнате было тепло, на столе стояла еда, а за дверью не выл ветер. И этого — как ей тогда казалось — было достаточно, чтобы жить дальше.
Она не позволила себе думать о том, что именно она сейчас сделала и какую цену за это заплатила. Она лишь повторяла про себя одно и то же, цепляясь за эти слова, как за спасательный круг:
«Потом… потом я все исправлю… сейчас главное — выжить. Остальное — потом. Я что-то придумаю. Я все исправлю».
Через несколько дней, собрав силы, которых все еще не хватало для полноценной жизни, Света пошла туда, где когда-то работала Маруся, — в тот самый интернат, откуда увозили детей в эвакуацию, надеясь, что, может быть, там остались люди, записи, следы, хоть что-то, за что можно было бы уцепиться.
Шла она долго, слишком долго для обычного пути, останавливаясь через каждые несколько шагов, прислоняясь к стенам, переводя дыхание, и все это время внутри у нее жила тихая, почти беззвучная мольба: только бы дойти, только бы не упасть по дороге. Только бы там кто-то был, кто смог бы дать ей ответ — где сейчас ее дочь.
Но дойти — оказалось некуда.
На месте здания интерната были лишь развалины: обугленные стены, провалившаяся крыша, черные пустые проемы окон, глядящие в никуда. Там не было ни людей, ни архивов, ни следов жизни — только пепел, руины и тишина.
Стоя перед этими страшными развалинами, Светлана вдруг поняла, что искать больше негде, и это понимание было окончательным, бесповоротным, как приговор.
Ваша поддержка бесценна для меня! Она дает мне возможность творить.
поддержать можно здесь.
Татьяна Алимова