После истории с ножом Варвара три дня не подходила к огороду, обходила его по дуге, когда шла в магазин. Она сказала себе, что отдыхает, мол, заслужила: три грядки за такой короткий срок, да ещё в такой земле, это почти подвиг! Но на самом деле она боялась того чувства, что земля под ногами не просто грунт, а что‑то живое и недовольное, что дышит, слушает, запоминает и не прощает вторжения.
Каждое утро Варвара садилась на крыльцо с кружкой чая — это стало её традицией. Раньше она любила эти минуты: наблюдать, как солнце поднимается над лесом, чувствовать, как первые лучи согревают лицо. Но теперь что‑то изменилось. Она всё отчётливее ощущала тяжёлый взгляд с огорода, словно старая бабка смотрит на незваную гостью из‑за занавески. Это ощущение портило радость рассвета, омрачало начало нового дня, будто невидимая тень накрывала всё вокруг.
— Трусиха, — сказал Яшка, сидя на подоконнике открытого окна и вылизывая лапу с видом профессионального критика. — Ну нашла старый нож. Ну сожгли. Чего теперь? Будешь до осени на крыльце сидеть и на сорняки любоваться?
— Ничего, — буркнула Варвара, пряча глаза в кружку. — Я просто… сараем займусь.
— Сараем? — кот прищурился так, что жёлтые глаза превратились в две узкие щёлки, и в его голосе проскользнуло что‑то похожее на удивление или на опасение. — Ты серьёзно? Сарай — это тебе не грядка. Сарай — он… с характером.
— А что такое? — Варвара подняла голову. — Дверь еле держится, крыша течёт, доски гнилые. Надо починить, пока совсем не развалился. А то дожди начнутся и всё хозяйство подмочит.
Яшка долго молчал, будто взвешивал, говорить или не говорить. Потом спрыгнул с подоконника, мягко приземлился на пол и направился к выходу, помахивая облезлым хвостом.
— Ну пошли, — сказал он через плечо. — Посмотрим на твоё веселье. Только я предупреждал.
— Что предупреждал?
— Ничего. Увидишь.
*****
Сарай встретил их устоявшимся запахом: смесью пыли, старого дерева, мышиного помёта и ещё чего‑то сладковато‑гнилого, что не выветривалось даже в сильный ветер. Варвара открыла покосившуюся дверь, та жалобно скрипнула, будто жаловалась на свою долю, и на то, что её, дверь, беспокоят по пустякам.
Внутри было сумрачно, даже несмотря на яркое майское солнце за спиной. Свет падал внутрь редкими, косыми полосами через дыры в шифере, через щели между прогнившими досками, и в этих полосах танцевали тысячи мельчайших пылинок. Углы тонули в черноте, и Варваре показалось, что там, в глубине, что‑то шевелится. Она замерла на мгновение, вглядываясь, но, конечно, это была просто игра света и тени.
Сердце забилось чуть быстрее. «Спокойно, — мысленно приказала она себе. — Это просто сарай. Старый, ветхий, но всего лишь сарай».
— Инструментов бы нормальных, — сказала она, оглядываясь. На стене, на ржавых гвоздях, висели остатки былого величия: молоток с отбитой рукояткой, дерево рассохлось и треснуло, кусок проволоки, скрученный в кольцо, пара заржавевших клещей, которые разваливались в руках, и стамеска без черенка, похожая на длинный острый гвоздь. В углу валялась пустая канистра из‑под солярки, проржавевшая насквозь.
— Могло быть хуже, — философски заметил Яшка, усаживаясь на пороге так, чтобы не заходить внутрь. — Могло вообще ничего не быть. А тут хоть что‑то есть.
— Спасибо, утешил, — проворчала Варвара и принялась за дверь.
Она долго откручивала старые петли, с матом и перерывами на отдых. Ржавчина пропитала металл насквозь, и болты поддавались с таким сопротивлением, будто их залили бетоном. Варвара пшикала на них жидкостью из баллончика, нашла в доме старую WD‑40, ждала, материлась и снова крутила. Наконец петли сдались. Дверь со стоном отошла от косяка, и Варвара, напрягшись, прислонила её к стене сарая.
Теперь надо было выдирать гнилые доски что держались на честном слове, паутине и нескольких полуистлевших гвоздях.
Доски скрипели, вздыхали, издавали звуки, похожие на чужой, далёкий шёпот. Варвара отдирала одну, та трещала под натиском монтировки, и ей, Варваре, слышалось: «Не надо… не трогай…» Отдирала другую, доска ломалась с влажным хрустом, и в этом звуке угадывалось: «Оставь… пожалей…»
Холодок пробежал по спине. Она остановилась, вытерла пот со лба тыльной стороной ладони, оставив на коже чёрную полосу от гнили и пыли.
— Ты слышишь? — спросила она, не оборачиваясь.
— Что именно? — Яшка, сидевший на пороге, грыз ноготь с видом существа, которого не удивить даже концом света.
— Доски. Они будто… говорят.
Кот поднял голову, прислушался. Скрип. Шелест. Снова — будто кто‑то шепчет изнутри стены, из глубины дерева.
— А, это, — сказал он равнодушно, возвращаясь к своему занятию. — Дерево старое. В нём живёт. Не обращай внимания. Если на каждую доску откликаться — рехнёшься к вечеру.
Варвара замерла, держа в руке монтировку и вырванную доску, с которой капала тёмная, почти чёрная влага.
— Что значит «живёт»?
— Ну живёт, — кот пожал плечами насколько это вообще возможно для кота. — Не человек, не мышь. Так… память. Дом многое помнит. Стены — разговоры, полы — шаги, крыша — дожди. А сарай — особенно. В нём и топор топором, и кровь кровью. Всякое бывало.
Варвара медленно опустила доску на землю. В горле пересохло.
— И что, эта память… опасна?
— Если лезть не туда — опасна, — кот зевнул, показав розовый язык и острые клыки. — Ты же не в подпол лезешь? Не в фундамент? Не в ту стену, где закладка старая? Нет? Ну и не лезь. Дверь почини — и хватит. Крышу залатай — и молодец. А в глубину не суйся. Там то, что лучше не тревожить.
Варвара глубоко выдохнула, выпуская напряжение, которое накопилось за плечами, в шее, в сжатых челюстях. И продолжила работу.
*****
К вечеру, когда солнце уже коснулось верхушек дальних сосен и тени вытянулись до половины двора, Варвара прибила новые доски купленные в магазине, притащила на себе, отмеряла, пилила старой ножовкой, которая гнулась, но резала. Она укрепила новые петли и даже накинула кусок рубероида на самую большую дыру в крыше: временно, до первых настоящих дождей.
Дверь теперь не скрипела, закрывалась туго, с усилием, но ровно, без перекосов. Усталость наливала руки свинцом, в висках стучало, но внутри теплилось что‑то похожее на удовлетворение. Впервые за долгое время она сделала что‑то осязаемое, реальное, не боролась с необъяснимым, а просто чинила то, что можно починить.
— Не идеал, — сказала Варвара, вытирая пот с лица краем футболки. — Но лучше, чем было.
Яшка, который всё это время просидел на безопасном расстоянии, сначала на пороге, потом на поленнице, потом на крыльце, наконец подошёл, осмотрел результат, обошёл сарай по периметру, понюхал углы там, где доски примыкали к земле. Потом вернулся к Варваре, сел, задрал голову и сказал задумчиво, с той особенной интонацией, которую она уже научилась распознавать как «не жди ничего хорошего»:
— Теперь он злее стал.
— Что? — Варвара опустила молоток. — Почему? Я его починила, дыры заделала, дверь новую повесила. Чего ему злиться?
— Потому что ты его тронула, — кот помотал головой, и в этом жесте было что‑то человеческое, почти усталое. — Он не любит, когда его трогают. Он привык, что его не замечают, что он стоит себе, гниёт потихоньку, живёт своей сарайной жизнью. А ты пришла, заскрипела, застучала, запах принесла чужой, новый. Он теперь знает, что ты есть. И ты знаешь, что он есть. Это… отношения, понимаешь?
Варвара почувствовала, как по спине снова пробежал настороженный холодок. В груди сжалось предчувствие, будто она нажала на кнопку, запустившую неведомый механизм.
— Какие отношения? — переспросила она, стараясь говорить твёрдо, но голос чуть дрогнул.
— Сложные, — кот вздохнул. — Но ничего, привыкнет. Или нет. Поживём — увидим.
— Ты успокаиваешь меня или пугаешь?
Яшка в упор посмотрел на неё жёлтыми глазами и усмехнулся своей кошачьей усмешкой, от которой у Варвары мурашки шли по коже.
— А что лучше? — спросил он и, не дожидаясь ответа, развернулся и потрусил в дом ужинать, потому что время было вечернее, а он, Яшка, привык есть по расписанию.
— А ты меня случайно за нос не водишь?! Какие недовольные сараи? — Варвара вскипела, кот вечно уходил от развёрнутых ответов.
— Любопытной Варваре на базаре нос оторвали! — буркнул кот из сеней.
*****
Ночью Варвара проснулась от того, что кто‑то ходил.
Сначала она не поняла сон это или явь. Сон был какой‑то тяжёлый, липкий, без картинок, только ощущение, что она падает в колодец, а дна нет, и стены скользкие, выбраться нельзя. Но что‑то выдернуло её оттуда, за шкирку, как котёнка.
Она лежала, вглядываясь в темноту потолка, там, где сходились балки, где прятались тени от уличного фонаря (если бы в Сосновке были фонари). Тишина. Только монотонный сверчок за окном и где‑то далеко‑далеко, на другом конце посёлка, лает собака, но так лениво, без надрыва, будто ей тоже всё равно.
А потом послышался шаг. Тяжёлый, медленный, неспешный. Раздался скрип, но не в доме. Снаружи. Со двора. С той стороны, где сарай.
Варвара села на кровати так резко, что сердце ухнуло в пятки, а в ушах зашумело. Ладони вспотели, дыхание сбилось. Она посмотрела на подоконник: Яшка спал, свернувшись клубком и ухом не вёл. Его серый бок равномерно вздымался, значит, не чует опасности. Или чует, но ему всё равно.
— Яшка, — прошептала Варвара, — ты слышишь?
Кот не проснулся или притворялся что спит, с него станется.
Шаг повторился теперь отчётливее, ближе. Кто‑то ходил по сараю, Варвара узнала бы этот звук где угодно. Когда идёшь по старым, прогнувшимся доскам, они скрипят с хрипотцой, с протяжным, жалобным выдохом, будто под ногой не дерево, а живое существо, которому больно, но оно терпит.
Сейчас скрип был именно такой.
— Кто там? — спросила Варвара в темноту, и голос её прозвучал тонко, по‑детски, и она тут же пожалела, что спросила.
Шаги на секунду затихли, будто тот, кто ходил, услышал её и замер, прислушиваясь. Потом возобновились уже ближе к двери, размеренные, тяжёлые. Будто кто‑то ходил из угла в угол, не спеша, не таясь.
Варвара встала с кровати, нащупала на тумбочке пуговицу, а была ледяной. Такой, что пальцы заныли от одного прикосновения, будто она схватилась за кусок льда из морозилки.
— Яшка, — уже громче, не шёпотом.
Кот открыл один жёлтый глаз светящийся в темноте.
— Слышу, — сказал он спокойно, без тени страха или удивления. — Шаги.
— И ты не боишься?
— А чего бояться? — кот зевнул, потянулся, выпустив когти, и снова свернулся, но глаз не закрыл. — Пока оно в сарае, а не здесь. Утром уйдёт. Вот если не уйдёт, тогда посмотрим. А в дом не сунется. Я здесь.
Варвара хотела сказать что‑нибудьпро то, что он, кот, а не охранник, и что от него толку чуть, и что вообще она не для того в Сосновку переезжала, чтобы по ночам прислушиваться к шагам в сарае. Но передумала. Слова застряли в горле, уступив место осознанию, что мир вокруг неё устроен сложнее, чем она привыкла думать.
Девушка села на край кровати, сжимая в кулаке ледяную пуговицу, и стала слушать.
Шаги продолжались, иногда они затихали и тогда Варвара слышала, как что‑то скребётся о стену сарая: длинно, противно, с металлическим призвуком, будто когти или гвозди царапают дерево. Потом снова шаги.
Казалось это длилось вечность…
Варвара сидела не шевелясь. Пуговица в руке медленно начинала теплеть, Яшка на подоконнике изредка моргал, но молчал даже не мурлыкал, что было на него не похоже.
Потом шаги остановились.
Тишина стала такая густая, что можно было резать ножом. Варвара затаила дыхание.
И вдруг, тяжёлый удар, будто что‑то большое и мягкое рухнуло на пол сарая с утробным «бздын», от которого, кажется, дрогнули половицы и в доме.
И после этого настала обычная тишина со сверчком за окном, с ленивым собачьим лаем, с лёгким скрипом половиц в сенях которые вздыхали сами по себе, без всяких шагов.
Варвара не спала до утра. Сидела на кровати, обхватив колени руками, смотрела в темноту и слушала. Яшка на подоконнике спал, свернувшись калачиком, и тихо, уютно мурлыкал.
*****
Утром, когда солнце только‑только показалось из‑за леса и первые лучи упали на мокрую от росы траву, Варвара вышла на крыльцо, прихватив с собой на всякий случай швабру, потому что от кота в таких делах помощи было мало. Она сжимала черенок так крепко, что пальцы побелели. В груди билась глухая тревога, будто накануне она переступила какую‑то невидимую черту.
Сарай выглядел обычно. Дверь закрыта, петли целы, рубероид на месте. Ни следа взлома, ни царапин, ни свежих отпечатков на земле. Варвара невольно задержала дыхание, всматриваясь в очертания постройки. Всё было на своих местах, но что‑то неуловимо изменилось. Воздух вокруг сарая казался гуще, плотнее, будто пропитался чужим присутствием.
Она подошла и толкнула дверь. Та приветливо открылась и Варвара замерла на пороге, прислушиваясь к себе. Внутри всё сжалось в тугой узел, страх смешался с любопытством, а усталость после бессонной ночи только обостряла ощущения.
Внутри было пусто.Исчезла паутина, которая висела в углах. Исчезла пыль, толстым слоем лежавшая на инструментах. Пол был чистым до такой степени, что Варвара разглядела каждую трещину в половицах, каждый сучок, каждый изгиб древесины. Это было неестественно. Слишком аккуратно.
Инструменты висели на своих местах. Доски, новые и старые, лежали в углу, где она их оставила. И только в центре, на голых, выскобленных — кем? чем? — половицах лежала маленькая кучка сухой, серой земли.
Ни следа, ни отпечатка. Просто горстка земли. Но от неё веяло холодом, глубинным, сырым, будто её принесли из‑под земли, с тех слоёв, куда не доходит солнечный свет.
— Яшка, — позвала Варвара, не оборачиваясь. Голос у неё сел, будто она всю ночь кричала. В горле пересохло, а ладони вспотели, несмотря на утреннюю прохладу.
Кот стоял на пороге, щурился на солнце и не торопился заходить.
— Ну что? — спросил он, наконец переступая порог и осторожно, по‑кошачьи, обнюхивая воздух. — Я же говорил: в таких сараях живёт кое-что мерзкое.
— Или мужики заглядывают…, — вспомнила Варвара про ночные шаги. Её голос дрогнул, и она тут же разозлилась на себя за эту слабость.
— Мужики это не мерзкое, — хмыкнул кот, обходя кучку земли по широкой дуге и чихая. — Только от мужиков пахнет перегаром и махоркой, а от этого землёй. Смотри, не ходи сюда ночью. И дверь закрывай на засов.
— Засова нет, — сказала Варвара.
— Ну и зря, — кот посмотрел на неё с выражением, которое яснее слов говорило: «ты сама напросилась». В его взгляде читалась усталая мудрость, словно он видел такое уже не раз.
Варвара взяластарый и растрёпанный веник, который нашла у входа, смела кучку земли на совок и вынесла за забор, в крапиву. Она закрыла дверь сарая, прислонила к ней длинную палку, пусть будет хоть какая‑то защита, символическая, но всё же, и вернулась на крыльцо, где Яшка уже сидел на солнце и умывался. Его невозмутимость казалась почти издевательской на фоне её внутренней бури.
— И что это было? — спросила она, опускаясь на ступеньку рядом с ним. Голос звучал тише, чем хотелось бы.
— А кто ж его знает, — кот потянулся, выгнув спину колесом, выпустив когти и сладко зевнув. — Может, сосед. Может, не сосед. Главное, что ушло. Пока.
— А если вернётся?
Кот перестал умываться, посмотрел на неё в упор немигающими глазами, в которых была уверенность существа, которое видело вещи и пострашнее.
— Ну, значит, познакомитесь, — сказал он, спрыгнул с крыльца и, не торопясь, пошёл в дом завтракать, потому что утро, а он, Яшка, привык есть по расписанию, и никакие ночные гости не должны нарушать режим.
Варвара осталась сидеть на крыльце, глядя на закрытую дверь сарая. Сарай молчал. Но теперь она точно знала: он не пустой. Он никогда не был пустым. Просто раньше — до её приезда, до новых досок, до рубероида и свежих петель — он не замечал людей. А теперь заметил. И, кажется, принял к сведению.
Она сунула руку в карман, чтобы проверить пуговицу, та была тёплой, почти горячей, и Варваре почудилось, что на её гладкой поверхности, рядом с трещинкой‑молнией и тонкой кошачьей царапиной, появился ещё один знак: маленькая, едва заметная вмятина, похожая на след от тяжёлого шага.
Или ей просто показалось на утреннем свету.
Из дома донёсся требовательный кошачий вопль, Яшка напоминал, что завтрак не ждёт, и если она не придёт сейчас, то будет иметь дело с оскорблённым котом. Варвара невольно усмехнулась и несмотря на всю жуть последних дней, этот наглый тон был до боли привычным.
Она вздохнула, встала, отряхнула джинсы и пошла кормить своего говорящего, наглого, невыносимого, но единственного союзника в этом доме, где стены помнят, полы слышат, а сарай ходит по ночам.
Продолжение следует...