1933 год, Берлин. По Вильгельмштрассе идёт невысокий человек в зелёной плюшевой шляпе и защитного цвета дождевике.
Это фюрер. А в нескольких шагах стоит советский художник-карикатурист и смотрит на него с профессиональным прищуром, намечая в уме линии будущего шаржа.
Этого художника звали Борис Ефимов. Он начал рисовать при царе, пережил революцию, две мировые войны, сталинские репрессии, хрущёвскую оттепель, застой, перестройку - и дожил до эпохи "ВКонтакте" и "Википедии".
107 лет жизни, более 70 тысяч рисунков, и ни одного спокойного десятилетия.
***
Киев, 1900 год. В семье сапожника Фридлянда родился второй сын.
Назвали Борисом. Никто, разумеется, не знал, что этот ребёнок переживёт и царей, и генсеков, и холодную войну.
А покинет этот мир в год открытия Большого адронного коллайдера, успев напоследок порисовать в редакции газеты.
Семья была небогатой. Зато старший брат Миша с детства тащил за собой младшего в мир слов и идей.
Будущий знаменитый журналист, он станет известен всей стране под псевдонимом Михаил Кольцов. Но прежде успеет первым разглядеть в младшем брате особый талант, который всегда умел увидеть смешное и точное там, где другие не видят ничего особенного.
В 16 лет Борис Фридлянд опубликовал свой первый шарж в настоящем журнале "Солнце России". Мишенью стал председатель Государственной думы Михаил Родзянко - один из самых влиятельных людей страны.
Мальчик из семьи сапожника рисовал сильных мира сего с ироничными нотками, и это у него получалось отлично.
Шёл 1916 год. До революции оставалось несколько месяцев.
В России люди ещё не знали, что скоро изменится всё.
***
Революция 1917 года. Борис Фридлянд стал Борисом Ефимовым.
Новое время требовало новых имён; псевдоним, ставший фамилией на всю жизнь, прижился легко и навсегда.
Молодой художник не растерялся. Пока страна сотрясалась в гражданской войне, он рисовал для газет.
Его перо оказалось на редкость гибким: вчера - шарж на думского чиновника, сегодня - на белогвардейского генерала или иностранного интервента.
Именно в эти годы сформировался ефимовский почерк - то, что потом будут называть его "стилем". Никакого карандашного наброска.
Сразу тушь, сразу перо, сразу линия - уверенная, живая, точная. Каждый штрих нёс смысл.
Лишнего не было.
Михаил Кольцов становился одним из самых ярких журналистов советской эпохи. Два брата, два таланта, два человека, которые по-своему говорили правду.
***
1933 год. Ефимов возвращается из командировки во Франции.
По дороге домой заезжает в Берлин - закупить профессиональные материалы: хорошую бумагу, перья, чернила. Немецкие считались лучшими.
И вот он стоит на Вильгельмштрассе - правительственной улице германской столицы - и видит человека в защитного цвета дождевике и широких чёрных брюках. Зелёная плюшевая шляпа надвинута на глаза.
Этот человек только что пришёл к власти. Его зовут Адольф.
Что чувствует карикатурист в такой момент? Неизвестно.
Но профессиональный взгляд фиксирует сам: характерный силуэт, нелепую шляпу, скованную походку. Всё это потом войдёт в образ.
Всё это потом превратится в тысячи рисунков.
Именно на той немецкой бумаге, купленной в Берлине в 1933 году, Ефимов работал до 1946 года. На ней выходили его антифашистские альбомы, на ней он рисовал Гитлера, Геринга, Геббельса, Муссолини - политиков, которых видел лично или чьи лица изучал по фотографиям до мельчайшей черты.
***
Быть лучшим карикатуристом страны в эпоху Сталина - это не совсем та слава, о которой мечтают художники. Это означало, что твоим редактором мог стать сам вождь.
Сталин следил за работой Ефимова, даже лично придумывал сюжеты. Однажды поставил задачу: "бить смехом" желание Эйзенхауэра создать военную базу в Арктике.
И сам, не откладывая, придумал сюжет рисунка.
Вот как в действительности выглядело советское искусство на самом верхнем уровне: художник - талантливый, незаменимый - оставался инструментом государственной машины. И чем ярче был талант, тем плотнее государство держало его в руках.
Наградой служили Сталинские премии. Их у Ефимова было две.
Ефимов понимал это с той же ясностью, с которой видел характерные черты в лицах своих персонажей. Понимал - и работал.
Потому что альтернатив, строго говоря, не существовало.
***
1938 год. Старшего брата - Михаила Кольцова, одного из самых известных журналистов страны - арестовали.
Ефимов понимал, что это может означать. В те годы арест ближайшего родственника часто оборачивался бедой для всей семьи.
Логика репрессивной машины была проста: "враг народа" редко бывал один.
Художник вышел из дома и пошёл бродить по ночной Москве. Просто ходил.
Час, другой, третий. Ждал рассвета.
С женой они заранее условились о сигнале. Если она спокойно скажет в трубку "Алло" - значит, всё в порядке.
Если не скажет - значит, в квартиру пришли.
Утром раздался звонок.
Она сказала: "Алло".
Сердце, должно быть, оборвалось - на долю секунды. Но это и было их слово безопасности.
Значит, никого не было. Значит, можно возвращаться.
Его не арестовали. По воспоминаниям самого Ефимова, Сталин лично распорядился: "Нэ трогать".
Почему - неизвестно. Возможно, художник был нужен.
В системе, где многое решалось одним словом, этого было достаточно.
Михаил Кольцов был расстрелян в 1940 году.
***
1946 год. В зале Нюрнбергского трибунала Борис Ефимов впервые увидел тех, кого больше десяти лет превращал в гротескные образы - в хищников, карикатурных чудовищ, символы войны.
Теперь они сидели на скамье подсудимых - Геринг, Гесс, Риббентроп - в обычных костюмах, под охраной, с наушниками синхронного перевода на голове.
Он рисовал их с натуры.
Работа требовала уже не сатирической остроты, а внимательности. Нужно было поймать выражение лица в момент оглашения обвинений, зафиксировать жест, взгляд, усталость, раздражение или показное безразличие.
Линия становилась сдержаннее, точнее, почти протокольной.
Ефимов оставался карикатуристом, но в Нюрнберге его рисунки превратились в визуальные документы. В них по-прежнему чувствовался характер, но исчезла плакатная гипербола.
Перед ним были не символы, а люди, которым предстояло услышать приговор.
***
В перестройку, когда многие предпочитали не ворошить прошлое, Ефимов стал говорить о своих работах открыто - в том числе о тех, которые сам считал постыдными. Карикатуры на Троцкого, на Бухарина, на других людей, которых он уважал и которых рисовал так, как велели сверху.
"Я сделал много такого, о чём стыдно и досадно вспоминать, - говорил он. - Приходилось делать то, что тебе велели, иначе можно было распрощаться с жизнью".
Это объяснение, не оправдание. Разница тонкая, но важная: Ефимов не предъявлял счёт эпохе и не изображал себя заложником обстоятельств.
Он просто описывал, как оно было. В своих мемуарах он написал о политической карикатуре точнее, чем любой искусствовед: "Не следует забывать о коварных свойствах политической карикатуры, которая выглядит остроумной при одних обстоятельствах и становится позорной, когда мы совершенно другими глазами смотрим на события прошлого".
Человек, который это написал, прожил с этим знанием весь свой век и не спрятал его в стол.
***
После гибели брата Ефимов говорил, что живёт за двоих - за себя и за расстрелянного Михаила. "Такой договор с небесами", - объяснял он.
Договор оказался на редкость долгосрочным.
До ста лет он делал по 450 приседаний в день, после ста увеличил до 456. Не "примерно столько же" и не "около пятисот" - именно 456, и эта странная конкретность в числе почему-то запоминается лучше любого круглого рекорда.
Работать он не прекращал. В 2007 году, в день своего 107-летия, был назначен главным художником газеты "Известия".
За жизнь он создал более 70 тысяч рисунков, примерно по два в день на протяжении ста лет.
Скончался 1 октября 2008 года, прожив 108 лет и три дня. Договор был выполнен.
***
Официальный художник режима, который стыдился части своих работ. Мастер пропагандистского плаката, оставивший документальные свидетельства Нюрнберга.
Человек, переживший брата на шесть десятилетий и считавший это своим долгом.
Он не бросал вызов системе и не уходил в подполье. Он работал каждый день при любой власти и в любых обстоятельствах.
За сто с лишним лет это превратилось в 70 тысяч рисунков: подробная визуальная летопись эпохи, которую он прошёл от начала до конца.
В мемуарах, интервью, поздних признаниях он не подводил итогов и не выносил приговоров - ни себе, ни времени. Просто описывал, как оно было.
Тушь и перо он так и не выпустил из рук.