Я однажды в тумане заблудилась там, где с детства каждую кочку знала. Смешно сказать, а было. Осенью, по первым рыжикам. Утром ещё ясно, а к полудню с низины поволокло белым. Не дождь, не пар, а такой молочный туман, в котором и сосна рядом кажется чужой.
Пошла я недалеко, за старый выруб. Корзинка при мне, ножик при мне, платок на голове. Думала, быстро схожу и обратно. Рыжики там всегда шли кольцами, только успевай срезать. Пока собирала, не заметила, как всё затянуло. Выпрямилась, а лес будто переставили. Где тропа была, там кусты. Где болотинка шумела, там тишина.
Я сначала не испугалась. Подумала: выйду по солнцу. А солнца нет. По мху? Так мох везде мокрый. По крику дороги? Дороги не слышно.
Час я, наверное, кружила. Корзина тяжёлая, сапоги сырые, рукава об кусты мокнут. Туман не расходится, а только гуще. И самое неприятное — звуков нет. Ни птицы, ни топора, ни трактора с дальнего поля. Будто лес оглох.
Я уже стала думать, что к ночи там останусь. И тут слышу впереди постукивание. Раз-два. Раз-два. Как палкой по корню.
Я остановилась.
Постукивание снова. И шаги. Не быстрые, стариковские. Я пошла на звук и скоро увидела впереди спину. Высокий старик в тёмном пальто, хотя погода тёплая была, и в старой кепке. Идёт неторопливо, палкой перед собой землю щупает.
Я сразу подумала на деда Игната, соседа нашего покойного. Он при жизни так и ходил: длинный, худой, чуть боком, как будто ветер ему мешает. Только дед Игнат к тому времени уж третий год как на кладбище лежал.
Но в тумане человек сперва не сообразит. Я крикнула:
— Дедушка!
Он не обернулся. Только палкой опять постукал и дальше пошёл.
Я за ним. А что мне ещё делать. Он идёт, и я иду. Ни быстро, ни медленно. Шагов через двадцать туман будто посветлел. Ещё через двадцать запахло дымом. Потом я услышала собаку. А потом прямо перед собой увидела просёлок.
Совершенно наш, знакомый. С колеёй, с лужей у поворота, с берёзой, в которую когда-то трактор въехал.
Я вышла на дорогу, обернулась сразу. Никого.
Туман ещё стоял между стволами, но уже редкий. Ни старика, ни следа, ни постукивания.
Домой я пришла под вечер. Мать на крыльце сидела, перебирала фасоль. Увидела меня, говорит:
— Где тебя носило? Я уж думала, за людьми посылать.
Я всё ей рассказала. И про туман, и про старика, и про палку. Она не перебивала. Только когда я сказала про кепку и тёмное пальто, перекрестилась.
— Дед Игнат, — говорит. — Больше некому.
— Мам, да ну.
— А что ну? Он и живой такой был. И добрый был. Он твоего отца мальчишкой из реки вытащил, когда того течением понесло.
Я села рядом, сапоги сняла. Ноги белые, как из теста. И вдруг вспомнила ещё одну вещь, от которой мне совсем нехорошо стало.
У старика на левой руке двух пальцев не было. Он на лесоповале их ещё в молодости потерял. А тот, в тумане, палку держал именно такой рукой. И я это видела ясно, потому что он её чуть в сторону выносил.
На другой день мы пошли к деду Игнату на могилу. Мать свечку поставила, я траву поправила. Всё как обычно. Никаких знаков, ничего особенного. Только у калитки на кладбище мне показалось, что где-то по доске палкой стукнули. Раз-два. Раз-два. Ровно так, как он в тумане шёл.
Я теперь, когда осенью туман стелется, в лес одна не хожу. И не потому, что боюсь заблудиться. А потому, что не знаю, всякий ли раз оттуда выводят обратно.
