Когда мы с мужем вошли в свой первый дом, мне было двадцать два. Дом не новый, после стариков, но крепкий: две комнаты, кухня, русская печь, маленькие сени. Окна низкие, полы неровные, зато сад и колодец свои. Я тогда счастливая ходила, хоть и уставшая до костей. После тесной комнаты у свекрови это казалось не домом, а простором.
Хозяйка, у которой мы покупали, уезжала к дочери в район. Все вещи свои вывезла, только старый стол оставила да сундук без ключа. Я ещё помню, как она на прощание по стене ладонью провела и сказала:
— Живите спокойно.
Первую неделю мы и правда жили спокойно. Я мыла, белила, перестирывала занавески, печь выскребала. Муж после работы помогал, как мог: полати поправил, крюк новый вбил, калитку перевесил. По вечерам падали спать так, что сны не снились.
А потом ночью я услышала плач.
Не громкий. Не ребёнок, не женщина. И не с улицы. Из дома. Будто кто-то в другой комнате сел на лавку и плачет в кулак, чтоб не слышно было.
Я проснулась и лежала тихо. Муж рядом спит, сопит в подушку. В печи давно погасло. А плач есть. То стихнет, то снова. И не поймёшь, откуда. Не от двери, не от окна, а как будто из самих стен.
Утром я себе сказала, что приснилось. Днём наработалась, к ночи устала, вот и всё.
На вторую ночь было то же самое.
Я толкнула мужа.
— Слышишь?
Он сел, послушал. Плач как раз стих. Мы ещё посидели в темноте, потом легли. Только закрыли глаза, опять. На этот раз яснее, из кухни.
Муж встал, зажёг лампу, всё обошёл. Никого. Кота тогда у нас не было, ребёнка тоже, чтобы на них списать. Только стол, печь, лавка и таз у стены.
На третий день я пошла к Лизке через два дома, соли попросить. И как-то само у меня вырвалось:
— У нас ночью будто плачет кто-то.
Она на меня посмотрела, полотенце на плечо поправила и сразу спросила:
— А хозяина звали?
— Какого ещё хозяина?
— Домового. Когда в чужой дом входишь, надо звать. Не тебя одну жить пускают.
Я тогда даже обиделась.
— Да ну тебя, Лиза.
— Ну и ну, — говорит. — Только прежняя хозяйка, поди, своего с собой забрала или попрощалась как надо. А у тебя дом пустым стоит.
Вечером я всё мужу передала. Он только рукой махнул:
— Бабьи выдумки.
Но ночью опять заплакало. На этот раз так близко, будто прямо у печи. Я лежала и чувствовала, что больше так не могу. Не от страха даже. От жалости какой-то.
Утром, пока муж был на работе, я сделала вот что. Вымыла пол ещё раз, хотя и так чисто было. Поставила на стол ломоть хлеба и щепотку соли. Потом встала у печи и сказала, как сумела:
— Батюшка-хозяин, если ты здесь, живи с нами. Не обижайся. Мы чужого не хотим, только мирно жить.
Сказала — и сама себе глупой показалась. Посуду помыла, хлеб потом к курам отнесла.
А ночью в доме было тихо.
Совсем тихо.
Через неделю я полезла подпечек выгребать старую золу и щепки. И рукой нащупала там детский войлочный сапожок. Маленький, серый, ветхий до ниток. Не наш, у нас тогда и детей не было. Видно, прежние жильцы ещё забыли. Я вынула его, отряхнула и положила обратно. Почему-то не смогла выбросить.
Больше дом не плакал.
Только иногда, особенно зимой, когда ветер под крышу поддувал, мне слышалось ночью, будто кто-то у печи переминается. Не зло, не тревожно. Как человек, который давно тут жил и наконец успокоился.
А сапожок тот ещё много лет под печью лежал. Я его уже и не трогала. Только когда второй раз в жизни переезжала, уже будучи старой, вспомнила про него и вдруг подумала: может, не дом плакал тогда. Может, ему просто дверь не открыли.
