Галина Сергеевна разбирала Тамарину квартиру второй день. После похорон племянница Тамары пробыла недолго, уехала к детям в Балашиху и сказала по телефону: “Галина Сергеевна, что нужно — раздайте, что не нужно — выбросите. Я потом только документы заберу”.
Документы Галина Сергеевна сложила в отдельную папку ещё вчера. Сегодня дошла до шкафа в спальне.
Квартира была на четвёртом этаже старого кирпичного дома у метро “Аэропорт”. Потолки высокие, двери тяжёлые, ручки латунные, пол скрипучий. В воздухе стоял запах пыли, нафталина и духов, которыми Тамара пользовалась много лет подряд, одними и теми же. На кухне с утра остывал чай в стакане с подстаканником. Галина Сергеевна принесла его из дома, потому что местные чашки почему-то не хотелось брать в руки.
Она складывала вещи без спешки. Платья — на одну стопку. Тёплые кофты — на другую. Хорошее пальто в клетку отложила отдельно, для дочери соседки. На верхней полке шкафа стояли коробки из-под обуви. В одной — нитки, пуговицы и старые молнии. В другой — открытки, несколько ёлочных игрушек без коробочек и завёрнутый в газету фотоальбом.
Галина Сергеевна села на край кровати и раскрыла альбом. Фотографии были вставлены неровно. У одних края уже вылезали из прорезей. На первой странице — школа, девочки в фартуках. На второй — институт, общежитие, кто-то на фоне автобуса “Икарус”. Дальше — лето, дача, чужие дети, море. Она перелистывала медленно, потому что на каждой странице приходилось не только смотреть, но и вспоминать, кто это, если это вообще возможно.
Снимок выпал из середины, не из кармашка, а просто лежал между страницами. Он шлёпнулся лицом вниз на покрывало.
Галина Сергеевна подняла его двумя пальцами за угол. Фотография была небольшая, чёрно-белая, с белой рамкой по краю. На обороте — Тамарин почерк, с наклоном вправо: “Сестрорецк, июль 1972”.
На снимке были четверо. Тамара в тёмном купальнике, смеющаяся, с полотенцем на плечах. Рядом — Галина, моложе самой себя настолько, что сначала пришлось вглядеться. Волосы убраны в косынку, на переносице тень от солнечных очков. Слева стоял высокий парень в светлой рубашке с подвернутыми рукавами. Справа — другой, пониже, с мячом под мышкой. За ними — песок, деревянный навес и полосатая кабинка.
Высокого звали Юра.
Галина Сергеевна поднесла снимок ближе к окну. Бумага была плотная, с лёгкой волной. На Юриной рубашке в районе кармана виднелось маленькое тёмное пятно, как от капли. Она хорошо помнила эту рубашку. Белая, с жестковатым воротником, который он всегда плохо приглаживал после стирки.
Юра был её первой большой ошибкой, хотя тогда такого слова она не употребляла. Тогда вообще мало что называли словами. Встречались, гуляли, ездили электричкой на залив, занимали очередь в кино, ссорились у телефона-автомата, мирились на ходу. Потом он уехал на распределение, писал редко, потом ещё реже, потом женился. Всё. История не была длинной. Просто на удивление долго не уходила.
Тамара знала всё. Не потому что ей рассказывали красиво, а потому что тогда все жили рядом, сидели на одной кухне, носили друг другу чайники с кипятком и знали, кто кому звонил из автомата и сколько монет опустил.
Галина Сергеевна перевернула фотографию. На обороте кроме даты ничего не было. Ни “мы”, ни “на память”, ни имён. Будто Тамара сама и так знала.
Она положила снимок на колени и оглядела комнату. На комоде стояла коробочка с брошкой, рядом — крем для рук, почти пустой, и маленькое зеркало на ножке, запылённое по краям. На стуле висел халат с потёртым поясом. Тамары больше не было, а пояс висел, сложившись пополам.
Галина Сергеевна встала, пошла на кухню, вымыла стакан и снова налила чай из термоса. Руки работали привычно, без пауз. Вернувшись в спальню, она села на тот же край кровати и взяла другую коробку. В ней лежали письма, перевязанные не ленточкой, а старым шнурком от ботинка. Она посмотрела на них и отставила коробку в сторону не открывая.
В молодости у них с Тамарой были мужчины, платья, очереди за сапогами, поездки в дома отдыха, работа, которая сначала казалась важной. Потом остались рецепты, аптечные пакеты, поликлиника по вторникам и звонки: “Ты дома? Я сейчас забегу”. У Тамары болели колени, у Галины Сергеевны — спина. Они обсуждали цены на творог и давление у соседки. А фотография всё это время лежала в альбоме, между чужими поездками и школьными лицами, как будто терпеливо ждала, когда её снова возьмут в руки.
Племянница позвонила ближе к трём.
— Ну как вы там?
— Потихоньку.
— Много ещё?
— Шкаф, кухня и бумаги.
— Если устанете, оставьте. Я найму людей.
— Не надо людей.
Племянница замолчала.
— Нашли что-нибудь ценное?
Галина Сергеевна посмотрела на снимок.
— Да нет, — сказала она. — Вещи в основном.
После разговора она продолжила разбирать полку. Нашла в коробке два нераспечатанных куска туалетного мыла, советскую брошку с зелёным стеклом, билет в театр восьмилетней давности, запасные пуговицы, пришитые к картонке. Всё это откладывалось, перекладывалось, шуршало. Снимок лежал рядом на покрывале, и время от времени она клала на него ладонь, чтобы он не соскользнул.
К вечеру свет в комнате стал жёлтым. Двор за окном уже серел, у подъезда хлопали дверцы машин. Галина Сергеевна надела очки, сложила документы в пакет, завязала мусорный мешок и только после этого взяла фотографию снова.
Снимок был сухой и чуть шершавый. По краю, возле Тамариного плеча, бумага начала расслаиваться. Галина Сергеевна пальцем пригладила этот край, потом открыла карман своего старого кардигана, тот, что внутри, ближе к груди. В кармане лежал носовой платок и маленький ключ от почтового ящика. Она положила фотографию за платок и застегнула пуговицу.
