Объявление висело в лифте на уровне глаз, приклеенное прозрачным скотчем к металлической стенке. Лист бумаги был офисный, белый, уже чуть подвёрнутый по углам. На нём крупно, через одинарный интервал, было напечатано: “Жители дома! 14 марта состоится прощание с Иваном Сергеевичем Крыловым, кв. 47. Вынос в 11:30”.
Аркадий нажал кнопку пятого этажа и прочитал это дважды, пока лифт поднимался между этажами с короткими вздохами.
Квартира сорок семь была прямо под ним. Значит, умер сосед снизу.
Он знал про него немного. Высокий, сухой, лет под семьдесят. Зимой ходил в серой шапке с заломленным краем. Иногда курил у подъезда, держа сигарету двумя пальцами, как будто боялся запачкаться дымом. Один раз летом тащил вверх по лестнице длинную удочку в брезентовом чехле. Они здоровались кивком. Имени Аркадий не знал до этой бумаги.
Дома он снял пальто, поставил пакет с молоком на стол и только тогда заметил, что держит ключ в руке дольше обычного. На кухне закипал чайник. Из окна было видно парковку, детскую площадку и красный фургон “Озона”, который уже третий день стоял на одном месте.
Аркадий жил один. После развода прошло девять лет. Сын был в Краснодаре, звонил раз в две недели, по воскресеньям, если не забывал. Аркадий работал инженером в диспетчерской службе, три смены через три, и в будний день часто бывал дома, когда у других была работа. Он знал по звуку, кто из соседей хлопает дверью, у кого стиральная машина гудит на отжиме, а кто поздно вечером двигает стулья на кухне. Сосед снизу по вечерам смотрел телевизор. Особенно громко — хоккей. Через пол было слышно только ровное бормотание и иногда короткий мужской выкрик.
Вечером Аркадий снова встретил объявление в лифте. На этот раз бумага чуть отошла внизу. Он пригладил её ладонью.
На следующий день, в четверг, он шёл с работы и увидел у подъезда женщину из домового чата, Лидию Михайловну с четвёртого этажа. Она стояла в платке и разговаривала с дворником.
— Это из сорок седьмой, — сказала она, заметив Аркадия. — Сердце. Один жил.
Аркадий кивнул.
— Родня есть?
— Племянница какая-то. Из Подольска приехала.
Лидия Михайловна вздохнула и тут же перешла на другое: спросила, не у него ли текло в прошлом месяце в ванной, потому что у неё опять пятно на потолке. Аркадий ответил, что нет, не у него. Разговор свернул в сторону труб, прокладок и мастеров из управляющей компании.
Но вечером он снова подумал о бумаге в лифте. О том, что если человек жил этажом ниже пятнадцать лет и всё, что от него осталось в доме, это распечатанный лист с временем выноса, то, наверное, так и бывает. Просто лист. Скотч. И лифт, где люди едут на работу, глядя в телефон.
В пятницу утром у Аркадия была свободная смена. Он проснулся рано, поставил чайник и долго не мог решить, бриться ему или нет. Потом всё-таки побрился, надел тёмную рубашку, ту, что обычно надевал на собрания или в поликлинику. На кухонном столе лежали ключи, кошелёк и часы. Он положил часы на руку, потом снял. Надевать не стал.
У цветочного киоска у метро купил две красные гвоздики. Продавщица завернула их в шуршащую бумагу и спросила:
— На прощание?
— Да.
— Тогда без ленты.
Он поехал в ритуальный зал при городской больнице. Зал оказался низким, с серыми стенами и искусственными пальмами по углам. У входа пахло полиролью и старыми лилиями. Внутри уже стояли человек десять. Женщина в чёрном пуховике, вероятно, племянница, разговаривала с сотрудницей. Двое мужчин постарше держались чуть в стороне и курили у двери. Аркадий встал у стены и положил гвоздики на край стола, где уже лежали ещё три букета и венок с золотой надписью от какой-то организации.
Лицо покойного он узнал не сразу. Без шапки, без куртки, без привычного наклона головы это был просто старик с гладко зачёсанными висками и жёсткими руками, сложенными на груди. На рукавах пиджака было видно, что он много носился: ткань на локтях блестела.
Сотрудница ритуальной службы что-то говорила негромким механическим голосом. Потом племянница сказала несколько слов про рыбалку, про то, что Иван Сергеевич работал когда-то на заводе, любил порядок и никого не хотел обременять. Аркадий стоял, сцепив руки за спиной, и смотрел на ботинки тех, кто пришёл. У одного мужчины шнурок был оборван и связан узлом. У женщины рядом чулок сполз на щиколотке.
После выноса люди медленно вышли на улицу. Аркадий не поехал дальше, на кладбище. Он постоял у ворот, дождался, пока автобус отъедет, и только потом пошёл к остановке. В кармане пальто нащупался обрывок целлофана от букета. Он смял его в шарик и снова расправил.
Когда вернулся домой, в подъезде было особенно слышно, как скрипит его подошва на кафеле. Лифт поднимался пустой. На первом этаже кто-то оставил пакет со старыми книжками, сверху лежала “Справочник рыболова”. Аркадий задержался, посмотрел на выцветшую обложку и пошёл дальше.
В квартире он поставил чайник, но чаю не захотел. Прошёл по комнатам, как будто проверяя, всё ли на месте. На кухне сел к столу, посмотрел на часы на стене, потом поднялся и спустился обратно в лифт. Объявление всё ещё висело. Уголок снова отошёл.
Аркадий аккуратно поддел ногтем скотч, снял листок, сложил вчетверо и сунул в карман. Металл лифта остался пустой, с мутным прямоугольником от клея. Он провёл по нему пальцем. Клей цеплялся сухо.
Наверху, в квартире, он выложил лист на стол, рядом с ножом и сахарницей. Подумал и убрал в ящик. Потом достал из буфета стакан из-под горчицы, налил воды и поставил в него оставшуюся гвоздику. Вторую он оставил в зале, а эта случайно оказалась у него в руке, когда он выходил, и он не заметил.
Стебель был слишком длинный. Аркадий взял кухонные ножницы, отрезал лишнее у самого основания и поставил цветок на подоконник, где уже стояли соль, спички и старая радиоточка без шнура.
