Николай Петрович приехал в Москву на утренней “Ласточке”. В вагоне было жарко, пахло кофе из автомата и чужими бутербродами. Он сидел у окна, куртка лежала на коленях, на верхней полке стояла сумка с банкой солёных огурцов, полотняным мешком яблок и пластиковым контейнером с котлетами. Сын сказал по телефону: “Пап, приедь, надо поговорить”. Больше ничего.
Он приехал.
На Ленинградском вокзале Николай Петрович постоял у табло, хотя ему никуда не надо было сверяться. Адрес был записан в блокноте ещё дома. Он спустился в метро, долго искал нужный выход на “Свиблово”, перепутал сторону, вернулся через подземный переход и вышел к серым новостройкам, между которыми ходил тёплый пыльный ветер.
Сын снимал однокомнатную квартиру на шестом этаже. Дверь открыл не сразу. Замок долго щёлкал, потом показался Антон — в домашних шортах, мятой футболке, небритый. На лбу у него была тонкая полоска от наушников.
— Привет, пап.
— Здравствуй.
Они обнялись быстро, неуклюже, как на перроне.
В прихожей стояли кроссовки, женские босоножки и коробка от пылесоса. Николай Петрович посмотрел на босоножки, но ничего не спросил. Сын уже шёл на кухню, говорил через плечо:
— Проходи. Я чайник поставлю.
Кухня была маленькая, с серым гарнитуром и столом у окна. На подоконнике стояли пустая банка из-под протеина, фикус в пластиковом ведёрке и пачка салфеток. На стуле висела джинсовка. Николай Петрович поставил сумку на пол и достал контейнер.
— Котлеты привёз. И огурцы. Мать твоя так солила.
Антон кивнул.
— Хорошо. Спасибо.
Он достал из холодильника колбасу, сыр, пластиковую упаковку салата и бутылку минералки. Николай Петрович смотрел, как сын быстро раскладывает еду, не глядя на стол, как будто делал это на ходу и без привычки сидеть за столом долго.
— Работа как? — спросил Николай Петрович.
— Нормально.
— Устаёшь?
— Сейчас у всех так.
Они сели. Николай Петрович положил себе кусок хлеба, Антон — нет. Вилка у сына была новая, дешёвая, с тонкой ручкой. Он держал её почти за самый конец.
— Ты сам-то как? — спросил сын.
— Да что мне. Пенсия, да огород.
— Давление?
— Бывает.
Антон кивнул, отрезал кусок сыра и положил на хлеб. С кухни было видно пустырь за домом и кран, который торчал над стройкой, как длинная шея.
Разговор шёл обрывками. Про соседа, который купил “Ниву”. Про то, что цены на бензин опять поднялись. Про племянника с той стороны семьи, который поступил в колледж. Николай Петрович ждал, когда дойдёт до главного. Сын тоже ждал, только по-своему. Это было видно по тому, как он несколько раз переставлял стакан с места на место и не притрагивался к салату.
Наконец Антон откинулся на спинку стула и потёр ладонью шею.
— Пап.
— Ну.
— Я бы тебя просто так не дёргал.
Николай Петрович сложил руки на столе.
— Понимаю.
— У меня ситуация. Короче, я влез не очень удачно.
— Куда?
Антон усмехнулся одними губами.
— Везде понемногу. Машина. Карта. Ещё я в одно дело вложился с ребятами. Думал, быстро вытащим. Не вытащили.
Николай Петрович молчал.
— Мне перекрыть надо. На месяц, максимум на два. Потом я отдам. У меня премия в конце квартала, плюс одну тачку забирают. Я всё посчитал.
Он говорил уже быстрее, как люди говорят цифры. Сумма прозвучала сразу, без подхода. Николай Петрович даже не переспросил. Он только снял очки, протёр стекло краем рубашки и снова надел.
— Много, — сказал он.
— Я знаю.
— В банке?
— В банке — под такие проценты, что лучше не надо. И просить больше не у кого.
Он посмотрел на отца прямо, впервые за весь вечер.
— Я бы не просил.
Николай Петрович кивнул. Банку с огурцами он так и не открыл. На стекле выступили мелкие капли. Из комнаты донёсся короткий сигнал телефона. Антон не пошёл смотреть.
Деньги у Николая Петровича были. Не все, что просили, но почти. Весной он продал гараж. Сначала собирался делать зубы, потом думал перекрыть крышу на веранде. Деньги лежали дома в банке из-под печенья, а на поездку он взял часть, потому что по голосу сына уже понял: разговор будет не про жизнь.
Он достал из внутреннего кармана куртки длинный коричневый конверт. Положил на стол, ближе к солонке. Конверт лёг ровно.
Антон не сразу протянул руку.
— Пап…
— Там сколько есть.
— Я верну.
— Когда сможешь.
Сын взял конверт и быстро убрал его под стол, как прячут то, на что неприятно долго смотреть. Потом встал, открыл шкафчик, достал две стопки.
— Давай хоть по чуть-чуть.
— Не надо.
— Ну что ты.
Николай Петрович всё-таки выпил. Водка была тёплая. После неё на столе стало ещё тише. Они доели колбасу, открыли огурцы. Антон даже улыбнулся один раз, когда попробовал.
— Как у бабки, — сказал он.
— Так и есть. По её тетрадке.
Сын опять кивнул. На минуту стало похоже, что они и вправду встретились поговорить. Но минута прошла. Антон встал, начал собирать тарелки, спросил, не останется ли отец на ночь. Николай Петрович отказался. Сказал, что у него обратный билет. Билет он купил уже после разговора, с телефона, стоя у подъезда, пока сын курил рядом и молчал.
На вокзал они ехали в такси. Водитель включил шансон очень тихо, почти шёпотом. За окном тянулись развязки, шиномонтажи, склады с синими воротами, заборы из профлиста. Антон смотрел в телефон. Николай Петрович — на его руки. На костяшке большого пальца была маленькая белая полоска, старый шрам, ещё со школы, когда тот строгал палку ножом.
— Напишешь, как доедешь, — сказал сын у входа в вокзал.
— Напишу.
— И… спасибо.
— Иди.
Антон постоял ещё секунду, будто хотел добавить что-то другое, потом развернулся и ушёл к парковке, сутулясь в вечернем ветре. Николай Петрович смотрел вслед, пока куртка сына не смешалась с другими куртками.
В зале ожидания он купил чай в бумажном стакане и беляш, который оказался холодным в середине. На соседнем кресле женщина укладывала ребёнка спать на свои колени. По громкой связи объявляли посадку. Николай Петрович достал телефон, открыл сообщение сыну, написал: “Сейчас сяду”. Потом удалил и просто отправил: “Нормально”.
В поезде ему досталось нижнее место. Он снял ботинки, аккуратно поставил их носками к стенке, сел у окна. Когда проводница прошла с бельём, он долго расправлял простыню, подсовывая края под матрас. Потом достал из кармана пустой конверт. Пальцем прошёлся по сгибу, разровнял мятый угол и убрал обратно, в нагрудный карман рубашки.
