Часть 1 - Part one
Before - До
Он пытался вспомнить одну превосходную идею, но мозг, как старый лифт с оборванным тросом, только скрипел и никуда не ехал.
Лазейка в прошлое была где-то рядом — буквально в прошедшей ночи, — но всякий раз, как Ник тянулся к ней, пальцы схватывали только пустоту.
Что уж говорить о былой неделе. Или, что еще хуже, целом месяце.
Идея была шикарной, он это помнил. Нечто про злых тварей из параллельного мира.
Про девушку по имени Злая Рита — огненно-рыжий демон с пропиской в безымянной многоэтажке безымянного города, где даже GPS стесняется включаться.
Она должна была убить Санни. Зачем — Ник не знал.
Сюжет вроде бы нормальный, для завязки не так уж и мало. Но там было что-то еще.
Какая-то мелкая, почти неуловимая деталь, от которой внутри все сжималось.
Изюминка. Та самая штука, ради которой вообще стоило садиться за клавиатуру.
И эта штука вывалилась из его памяти, как пробка из дешевого шампанского.
Может, навсегда.
Ник перевел взгляд на холодильник в углу. Тот ворчал, словно старый таксист, который давно ненавидит город, но все равно крутится по его улицам.
— Навсегда, черт тебя дери, — сказал Ник холодильнику. — Все замерзло, как в гребаной Арктике. Огромный ледяной остров, где дохнут идеи и писатели.
Он хлопнул крышкой ноутбука и сделал глоток кофе.
Черный, горький, с той самой грубоватой бодрящей подлостью.
После такого всегда хотелось курить. И думать о ней.
Санни Уэст, дамы и господа.
Вот кто держит тебя в живых, Ник.
Расслабиться, бросить все, послать реальность к такой-то матери? Ну уж нет. Санни Уэст это не одобрит. А если она не одобрит — твой номер не пройдет.
Надо бы закурить.
— Привет! Работаешь?
(как у нее получается возникать посреди комнаты без единого звука? Не хлопнула дверь, не скрипнула половица. Просто есть, и все.)
— Ну… — он посмотрел на закрытый ноутбук. — Творческий перекур...
— Ага, творческий. И, разумеется, с кофе. Или мне чудится этот прекрасный запах? Тебе нельзя пить столько черного кофе, ты в курсе?
(начинает ворчать, как тот самый холодильник; если прислушаться, можно даже услышать это бу-бу-бу внутри собственной головы)
— Конечно, милая. Это вредно. Как и жить. Жить тоже вредно, слышала? Говорят, от этого умирают.
Шутка стара, как мир. Но, черт возьми, до сих пор работает.
— Остроумие у нас, я смотрю, на высоте, да? И что я такого смешного сказала? Лыбишься, как кот, который только что сожрал канарейку.
Она сама едва сдерживает свою обезоруживающую улыбку.
Еще шаг, и все — Ник официально не в состоянии думать о чем-либо, кроме нее.
Она подходит, обнимает, целует. И вся его философия про вред жизни отправляется в утиль.
— Вы помните, сэр, какой сегодня день?
— Разумеется. Среда.
— Та-а-а-ак… Не поняла.
Ник рассмеялся:
— Конечно помню, любовь моя. Я приготовил тебе сюрприз…
— О-о… Я вся внимание.
— Мы отправляемся в путешествие. В самое незабываемое путешествие по этой прекрасной земле.
Но сразу предупреждаю: пешком не пойдем. Староват я уже для марафонов. Автомобиль устроит?
— Очень смешно, мистер Честерфилд. На годовщину можно было бы придумать что-то получше своих идиотских шуточек.
— Шуточек?! У вас, девушка, еще хватает наглости обвинять великого писателя всех времен и народов в шутовстве?
Я вынужден принять крайние меры и завязать вам глаза, чтобы вывести на плаху.
Там вы будете казнены по всем правилам сурового средневековья.
Приговор вынесен и обжалованию не подлежит. Хотя какие, к черту, обжалования в средневековье?
В его руке возникает старый зимний шарф, тот самый, который Санни сто раз собиралась выбросить, сто раз жалела и убирала обратно на полку.
— Прошу вас встать. Суд идет.
…
- Нет...
— О Боже, нет… Этого не может быть. Ник, прошу тебя, скажи, где ты его взял? Одолжил у Стэда, нашего издателя?
— Хотя нет… Стэд скорее удавился бы своим галстуком, чем дал это даже на пару часов…
— Нет, леди. Это мой подарок вам. Правда, он хорош?
Ник хлопает ладонью по черному стальному боку кибермобиля. Машина стоит во дворе, как кусок тьмы, случайно принявший правильную форму.
— Но… откуда деньги, Ник? Ты почку продал?
— Мою почку не возьмут, даже если я завещаю ее клинике и потом буду настойчиво взывать с того света. Нет, моя дорогая. Я продал…
— Продал что?… Архив семьи Честерфилд?.. Господи, Ник. Ты продал свою первую книгу?!
— Не стоит называть меня Господом, смертная. Для тебя можно просто: Ник – Великолепный, Луноликий и Солнцеподобный.
Прошу вас на борт нашего авиалайнера, мисс Уэст. Путешествие по Йоркширу начинается.
…
Искусственный интеллект кибермобиля считывал маршрут прямо из головы Ника — и делал это с пугающей точностью.
То ли техника настолько шагнула вперед, то ли у Ника в голове стало так пусто, что найти путь в этом вакууме было проще простого.
Узкие, тихие улочки вывели их к неприметному бару на углу.
Воздух снаружи был неправдоподобно чистым, почти неприлично свежим.
Казалось, где-то неподалеку какой-нибудь влюбленный поэт сейчас выковыривал пером из своей души очередную оду ночи.
И ночь была этого достойна. Возможно, именно так он бы ее и назвал.
Dancing Panda — гласила мигающая вывеска. Панда на щите подмигивала прохожим.
Настоящей панды здесь, конечно, не было.
Старушка Бэтси, живая легенда заведения, приказала долго жить — и Санни, и Нику, и владельцу бара — пару лет назад.
— Привет, Бот. Будь добр: даме — водку с тоником, мне — двойной виски. И не вздумай разбавить водой, железная ты башка. Транклютирую!
— Одну секунду, сэр. Рад видеть вас обоих снова. Но прошу обратить внимание: моя голова выполнена из сверхпрочного пластика, поэтому термин железная голова нелогичен. И что значит транклютировать? Это глагол?
Санни прыснула со смеху:
— И мы рады тебя видеть, дружище. Ты отлично выглядишь. Ни дня не постарел!
— Прошу заметить, что роботы не…
— Боти, приятель, хватит забивать нам мозги своей электронной философией. Работай давай. Столик в углу. Ты помнишь.
— Слушаюсь, сэр.
…
— Нет. Не может этого быть.
Но это, конечно, могло быть. И было.
За столиком в углу сидел пожилой мужчина, и глаза его сверкали от странной силы и пары-тройки порций бренди.
Хозяин бара. Человек со странным прозвищем Shurki.
Он не показывался здесь уже несколько месяцев: баром прекрасно управлял Бот, а поднимать задницу из кресла и куда-то ехать в этом возрасте —
удовольствие сомнительное.
— Shurki! Золотой ты человек!
Она бросилась ему на шею, как в старых фильмах, где люди еще верили, что все обязательно будет хорошо.
— Ну конечно... Я помню пару зеленых приезжих юнцов, которых занесло ко мне в бар. А вот этот, — он ткнул пальцем в Ника, — считал каждый цент. Но пил виски, черт побери! Как вы?
— Твоими молитвами, Шаки. Твоими молитвами.
— Черт, я как раз не молился пару недель. То-то вас нелегкая и принесла. Завтра же пойду в церковь… Хотя нет, подключусь к сети и очищу душу по старинке — через Wi-Fi.
— Как всегда, доброжелателен до мозга костей.
— Что ты, Санни. Я всегда вас жду. Знаете, у стариков не так много друзей, как кажется. Какие планы на эту ночь? Надеюсь, ничего совсем непотребного?
— Мы путешествуем. Хотим объехать весь Йоркшир, а там как получится. Ник купил кибермобиль.
— Батюшки. Ты выиграл миллион долларов? Или все-таки перестал прятать свою натуру да и переспал с богатой старушкой за деньги?
— Просто мне улыбнулась удача, Шаки. Вот и все.
— Удача — кобыла легкомысленная, Ник. Держи ее за хвост, пока она не двинет тебе по заднице копытом.
— Есть, сэр. Буду, сэр.
— Бот! Включи телевизор погромче. Сегодня испытывают Аврору. Не могу пропустить.
— Ты про новый самолет, Шаки? Все еще влюблен в авиацию?
— Ну, красавицы вроде Санни мне уже не светят, Ник. Остается одна страсть. Со временем всегда остается только одна.
— Возможно, мы успеем доехать до аэропорта. Было бы неплохо увидеть этот полет. Как тебе идея, милая?
Санни согласно кивнула, пригубив холодный тоник.
…
Они занимались любовью прямо в машине, и рассвет застал их так: Ник, открыв дверцу, прикуривал сигарету Notswin, а Санни лежала на заднем сиденье, глядя сквозь прозрачную крышу на розовое небо, которое кажется нарисованным.
Слишком красивым, чтобы быть настоящим. Слишком хрупким, чтобы не треснуть.
— Я люблю тебя, Ник Честерфилд. Очень люблю.
Ник улыбнулся. Санни была лучшим, что случилось с ним в жизни. Возможно, единственным по-настоящему хорошим.
(И я люблю тебя, моя девочка, — подумал он. Но вслух говорить не стал. Еще успеется. Еще столько времени впереди.)
…
— О Боже, Ник. Начинается.
Гул накатывал издалека и всего за пару секунд стал чем-то вроде вселенского грома.
Таким, от которого проснулся бы пьяный великан, если бы где-нибудь на этой планете еще остались великаны.
Дрожало все: воздух, металл, земля под ногами, каждая клетка в теле.
Он становился все сильнее, и на краткий миг показалось, что мир заткнулся, чтобы дать дорогу одной-единственной звезде. Селебрити этого дня. Авроре.
Она возникла из-за деревьев — огромная, сияющая стальная птица.
Летела медленно, величаво, как уверенная в себе красотка по подиуму.
Авиалайнер словно посмотрел на них сверху вниз. Надменно, брезгливо.
На секунду замер в воздухе, позволяя смертным насладиться своими впечатляющими формами.
Потом раздался мощный хлопок и самолет рванул вперед, растаяв серебристой точкой в светлеющем небе.
— Невероятно, черт возьми. Санни, ты вообще видела это?
Санни онемела. И неожиданно заплакала.
— Санни? Что с тобой? Эй… что случилось?
(как будто девушка может объяснить свои слезы)
— Я… я не знаю, Ник. Просто… я вдруг подумала… Мне страшно.
Слишком много эмоций для одного вечера. Надо бы попридержать коней.
— Все в порядке, милая. Все в порядке. Нам надо просто… развеяться. Дорога выветрит грустные мысли из этой прелестной головки...
Хочешь, рванем до океана? Океан лечит любую душу. Так говорят.
Слезы сверкают на ее ресницах, но она улыбается.
— Конечно, Ник. Так будет лучше.
…
Кибермобиль, уверенный в себе и в маршруте, продолжал путь, считывая мысли Ника так же легко, как сигналы со спутника. К океану. К берегу.
Ведь там лечат любую душу. Верно?
Жуткий удар сотряс землю в тот самый момент, когда на горизонте появилась тонкая зеркальная полоска воды.
Что-то, невидимое глазу, толкнуло реальность локтем в бок. В голове кибермобиля что-то треснуло.
Машина дернулась и, повинуясь этому сбою, резко ушла с дороги, вгрызлась колесами в землю и замерла.
— Что это было, Ник?
(Если бы он знал. Но ощущение было, как от дурного предчувствия, которое вдруг оказалось правдой.)
Они не могли видеть, что произошло там, наверху. Потому что были заняты собой. Это было их право, верно?
Аврора сделала крюк, легла на левый борт, выполняя стандартный маневр.
Но что-то пошло не так. Никто тогда не знал — что именно. Но самолет упал, забрав с собой на странный другой свет экипаж и...
И они не могли видеть, как один из двигателей оторвался, словно гигантский огненный мяч ударился о землю, подпрыгнул, прочертил в воздухе красно-оранжевую дугу и всей своей массой врезался в новенький черный кибермобиль, который так и не добрался до океана.
…
Иногда, жизнь любит играть в шахматы сразу двумя фигурами. Иногда — просто сбрасывает доску на пол.
И все, что остается потом, — попытаться вспомнить: в какой момент ты сделал неверный ход. И кто в этой партии был настоящим противником.
Часть 2 - Part two
Red or Black - Красное или Черное
Сказать, что Ник не любил светские вечеринки, — ничего не сказать. Это было бы как назвать Аврору неплохим самолетиком. Он их ненавидел.
Ненавидел всей той измочаленной, прокуренной, залитой кофе душой, которая у него еще оставалась.
Предстоящий Светский Раут напоминал ему огромный, вонючий, переполненный улей, где вместо пчел — напыщенные козлы в дорогих костюмах, а вместо меда — шампанское и дешевый кокаин.
Козлы блеяли с уродами о бизнесе, сделках, контрактах и ценах на шлюх, причем последних обсуждали чаще всего, просто потому что товар был прямо здесь, под рукой, в широком ассортименте.
Силиконовые жабы — в платьях, которые стоили как половина Йоркшира, — чмокали в щечку других ритуальных силиконовых жаб.
Вопреки своей сущности, жабы мило щебетали друг с другом, и, словно канарейки, перелетали от одного разноса с шампанским к другому.
Гул уже стоял в голове такой, будто кто-то включил на полную громкость радио "Ад ФМ" с рубрикой Лучшие хиты человеческой глупости.
Иногда, если Ник замирал и прислушивался, ему казалось, что сквозь этот шум выползает одна фраза, как жирная, надоедливая муха:
— Красное или черное?..
(Остаться бы дома, достать пистолет из ящика стола и застрелиться. Тихо. Без фуршета).
— Ник? Красное или черное?
(А еще лучше: остаться дома вдвоем, сначала застрелить эту крикливую суку,
а потом самому отправиться туда, где горит вечное пламя и нет дресс-кода.)
— НИК!?
(Нет, слух тебя не подводит. Это Санни).
— Да, любовь моя?
— Скажи: красное или черное?
(Черное тебе к лицу. На похоронах. Красное — для настоящей шлюхи.
Ритуальной силиконовой жабы, которую приличные люди должны целовать в щечку и говорить как восхитительно она сегодня выглядит).
— Любимый, перестань проклинать меня на чем свет, — спокойно сказала Санни. — Я, между прочим, тоже о тебе невысокого мнения. Хочешь, я сама дам тебе пистолет?
(Нет. Этого не может быть).
— Может, может, Ник, — она бросила оба платья на кровать. — Ты просто слишком громко думаешь.
Стаканы звенят, когда ты так напрягаешься. Я достаточно хорошо знаю вас, мистер Честерфилд, вам даже не нужно открывать свой поганый рот.
— Я и не думал, что…
— Ах, оставь, Ник. Смотри: я беру маленький ключик, подхожу к твоему драгоценному столу, который ты любишь больше, чем меня.
Раз — поворот, два — поворот…
Открываю ящик и…
— К черту! — Ник вскочил с кровати.
(Гениально. Просто гениально. Хреновый из тебя актер, Ники. Попробуй еще изобразить удивление).
— Не желаю больше смотреть этот маскарад, — сказал он. — Ты паршивая актриса, Санни Уэст.
Но я, на минуточку, никогда не хотел убивать свою жену, так что и до мисс Марпл ты не дотягиваешь. Ни по логике, ни по возрасту.
(Плохая шутка. Но он все равно позволил себе внимательно осмотреть ее голое тело. *Ему можно*).
— Ник, давай разведемся, — сказала она.
Тихо. Без драматического вздоха, без истерики. Просто, как ставят диагноз о легкой простуде.
(Она серьезна. Чертовски серьезна. Смотрит так, будто просит: Ну давай уже, сделай что-то правильно хотя бы раз в жизни. И от этого хочется, чтобы она ошибалась. Боже, как же она красива).
— И не надо заводить старую пластинку про семью, — продолжила Санни. — Ты же хочешь сказать семья, да? Какая, к черту, семья, Ник?
(Кажется, в таких случаях надо изобразить недоумение? Обвиняемая сторона удивляется и начинает нести что-то насчет измен, прожитой жизни, потраченных денег и вспоминать, с какой дыры сторона обвинительницы была извлечена до того, как внезапно стала осчастливленной браком с истинным самородком человеческим. Лучшим мужем и примерным семьянином).
— Надень красное, Санни, — сказал он. — Оно подходит к твоим глазам.
— Рада, что мы все решили, милый.
…
Робот-портье распахнул перед ними дверь.
Санни, ослепительная в *черном* платье (разумеется, черном).
— Спасибо, Бот. Ты уже вызвал машину?
Бот:
— Да, миссис Честерфилд. Ваш Роллс-ройс ожидает у подъезда.
Санни:
— Ах, милый мой Бот… Не называй меня миссис. Это не идет к моим красным глазам.
Бот:
— Как скажете, мисс. Разрешите подать вам пальто?
Санни:
— Благодарю.
Бот захлопнул за ними дверцы шикарного авто. В салоне пахло новой кожей и чужими деньгами.
На секунду Ник поймал странное ощущение: будто весь прежний мир остался по ту сторону этих зеркальных стекол. Рухнул. Исчез. Растворился.
Больше не сияет неоновой рекламой и обещаниями дешевых кредитов: поставьте подпись здесь, здесь и вот здесь.
Он остался один, и какой-то новый, еще неизведанный мир поблескивает вдали. Что он принесет? Хотелось бы немного добра. И много тишины.
Водитель:
— Мистер Честерфилд, как обычно? Йоркшир Пэлас?
Ник вздрогнул. Голос — живой. Не тупая машина. Настоящий человек. Да что же это? Ненавидишь людей и отвык от их присутствия?
— Нет… э-э…
Водитель:
— Алекс, сэр. Меня зовут Алекс. Но друзья зовут меня Шаки. Я вам друг.
Санни:
— Как мило, Шаки. Спасибо.
Ник:
— Пожалуй, не совсем так, Алекс. Поедем долгой дорогой. Если тебе не трудно.
Водитель:
— Трудно? Нет, сэр. Как вам будет угодно.
Автомобиль вез их по тихим улочкам восточной части города, и Ник осознал, что получает удовольствие от гула старого бензинового двигателя.
Эта музыка была честнее, чем любой оркестр в Йоркшир Пэлас. Роскошь – только для богатых.
Какого черта происходит, Ник? Куда катится твоя жизнь?
Ты ведь не лучше того табуна козлов, к которым сейчас едешь.
Боль накатила резко, как удар током. Словно кто-то воткнул ему в сердце длинную иглу и провернул.
Санни:
— Ник? Что с тобой? Ты белый, как простыня.
(Переживает)?
— Все в порядке, милая. Просто немного…
Санни:
— Шаки, притормози, пожалуйста.
Не по сезону прохладный, чистый воздух ударил Нику в лицо, когда он выбрался из машины.
Повсюду была ночь. Та самая, которую поэты любят описывать как бархатную, а нормальные люди — как слишком темную.
Может, где-то здесь и водится разрекламированная свобода.
Водитель:
— Сэр, вы уверены, что все в порядке?
Ник выпрямился, глубоко вдохнул.
— Я в норме, парень. Сердце прихватило. Совсем чуть-чуть.
Санни:
— Может, врача вызвать?
Ник:
— Лучше вызвать стакан виски. В моем возрасте это более надежное средство.
Захудалый бар с самоуверенной вывеской Dancing Panda похабно подмигивал своей глазастой медведицей.
Водитель:
— Я зайду с вами. В таком районе это полезная предосторожность.
…
Внутри звучала музыка. Настоящая. Не та, что играет на корпоративных праздниках, а другая — с хрипотцой, со следами прожитых жизней между нотами.
Санни, усаживаясь за грязный столик, с выражением лица, будто ее усадили на помойное ведро, спросила:
— Боже… это что, джаз?
Водитель:
— В таких местах обычно поют песни о несчастных судьбах, миссис Честерфилд.
Санни:
— Я не ми… впрочем… — она огляделась. — Они не выглядят несчастными, Шаки. Посмотри на них. Они смеются.
Ник:
— Потому что любят жизнь, Санни. Любят эту чертову жизнь. Больше всего на свете.
Санни:
— Правда? А за что?
Она встала. Сняла с шеи бриллиантовое колье — такое, о котором пишут в глянце и за которое людей убивают по-настоящему. Подняла его над головой.
— Господа! — сказала она громко. — Сегодня я развожусь со своим мужем!
Зал ожил, будто получил разряд током. Кто-то засмеялся, кто-то зааплодировал, загремели бокалы.
— В честь этого события я дарю это колье тому, кто первым переспит со мной. Прямо сейчас. Здесь.
Можно и в вонючем сортире за углом. Сегодня ведь Такой ДЕНЬ. Нельзя ни в чем себе отказывать. Да, Ник? Ты же всегда считал меня именно такой, верно?
На миг все замерло и наступила тишина. Как-будто ты шел по тротуару с раззявленной пастью, запнулся о собственную губу и едва устоял на ногах.
А потом жизнь пошла дальше. Люди вернулись к своим разговорам, напиткам, чужим бедам.
Мало ли кого швыряет по барам в два часа ночи. Сумасшедших сейчас больше, чем трезвых.
Водитель:
— Кажется, ваш муж был прав, миссис Честерфилд.
Ник:
— Стало легче?
Санни:
— Намного, Ники. Намного.
К ним подкатило чудо на роликах — девчонка с глазами панды и лицом, которое казалось одновременно детским и уставшим.
Девица:
— Что будете пить?
— Виски! — в один голос ответили Ник и Санни.
…
Ник давно не слышал от Санни такого смеха. Настоящего, с хрипотцой и слезами в глазах.
Через двадцать минут смеялись уже все трое: и Ник, и Санни, и водитель Алекс.
Особенно сильный приступ смеха они поймали тогда, когда втроем вышли на улицу и увидели роллс-ройс, стоящий на кирпичах, без колес, как дорогой труп.
Водитель
(каркая сквозь смех):
— Я знаю, чего хочу. Хочу выкупить этот бар!
Это вызвало новый взрыв хохота. Санни, положив свое колье на крышу осиротевшей кучи железа, сказала:
— Я люблю тебя, жизнь.
А потом, немного тише:
— Кто-нибудь знает короткую дорогу до Йоркшир Пэлас?
…
Их встретил звук. Громкая музыка у входа во дворец смыла с них весь табачный дым, запах дешевого алкоголя, грязь с пола "Панды" и даже остатки последнего разговора. Самая богатая пара страны возвращалась, чтобы стать частью маскарада.
Оглушительный шум аплодисментов прокатился по залу, как волна. Они, конечно, выиграли.
Что именно — Ник не сразу понял. Какой-то кричащий, красный от натуги тип орал в микрофон что-то про удачу, про полет, про счастливый случай, про тех, кому улыбается фортуна.
Нику казалось, что они летят над этим красным ковром, над лощеными лицами, над шампанским и брызгающими слюнями.
И что возвращаться туда уже не придется. Никогда.
Санни — его настоящая Санни, а не та, что швыряется колье в баре, — улыбалась… как-то странно.
Будто смотрела на все это через стекло. Будто замерзла в кристалле, как муха в янтаре. Будто уже была где-то в другом месте.
Несколько рукопожатий. Несколько завистливых взглядов. Несколько дружеских хлопков по плечу.
И вот их уже усаживают в кресла, а в иллюминаторе виден рассвет.
Они выиграли полет на первом уникальном авиалайнере.
Слово уникальный Ник слышал уже столько раз, что его просто тошнило. Но через какое-то время разум перестает сопротивляться.
Самолет поднялся в воздух так мягко, что Санни даже не поняла, когда именно это случилось.
За иллюминатором разливался новый день. Начало чего-то. Может, новой жизни. Может, нового круга ада.
В ее лице Ник вдруг увидел то, чего не замечал очень и очень давно. Женщину, которую любил всю жизнь. И понял: этого достаточно.
Санни засыпала, не выпуская его руку. Пальцы были теплыми, живыми.
— Может, правда, начать все сначала, — подумал Ник.
— Я люблю тебя, Ник Честерфилд, — промурлыкала она уже в полусне. И затихла.
— И я люблю тебя, солнышко, — шепнул он.
Он смотрел в иллюминатор. Под ними тянулись горы, ленты дорог, темные пятна лесов и далеко-далеко блестела тонкая полоска океана.
Может, ты просто слишком много требуешь от жизни, Ник.
Может, она не обязана быть справедливой.
Он улыбнулся, увидев на дороге едва заметную черную точку.
Он узнал ее сразу.
Там, далеко внизу, к океану полз крошечный черный кибермобиль.
Надо же, — подумал Ник. Точно такой, о котором я мечтал… когда-то.
Все-таки, казалось, скоро начнется новая жизнь.
Он закрыл глаза. И позволил себе задремать.
Жить им оставалось несколько секунд.
Часть 3 - Part three
After - После
Наконец-то гребаный мир рухнул.
Сначала тихо, почти интеллигентно — как будто вежливо постучался костлявым пальцем, - спросил можно? и, ни секунды не дожидаясь ответа, рухнул прямиком в глубокую задницу.
Слава Иисусу, Аллаху, Будде и прочим членам совета директоров.
С такой мыслью Ник просыпался каждое утро. Впрочем, мысль редко повторялась дословно — настроение подбрасывало вариации.
Иногда задница была не просто глубокой, а черной. Иногда — вонючей. Мир превращался из гребаного в поганый, проклятый или сраный. Шикарный полет фантазии.
Но одно оставалось неизменным:
Почему не включается эта чертова жестянка?
Он оглядел квартиру, в которой заночевал накануне. Квартирой это место можно было назвать только по историческим причинам.
Плесени здесь больше, чем воздуха, стены облезли, будто на них двадцать лет кричали матом, а мебель, похоже, покончила бы с собой, если бы имела руки.
Ответов стены не давали, а вот железяка в углу — давала надежду. Ее нужно было починить.
Иначе… иначе можно сойти с ума. От одиночества. От тишины, которая давит сильнее любого взрыва.
Он хотел закурить. Но в пачке осталась последняя сигарета.
Ее нужно беречь. На особый случай. Для знаменательного события. Скажи, Ник, в будущем ожидаются знаменательные события?
Например, на момент, когда мир перестанет делать вид, что жив.
— Какое будущее, о чем ты? — сказал он себе.
Он сам себе врал. И сам себя за это ненавидел.
— Не разговаривай сам с собой, Ник. Так и шизофрению можно заработать!
— Ты прав, старый мудак, — кивнул он бутылке виски.
Он хлебнул прямо из горлышка. Виски тоже был последний. Жадный, обжигающий, утренний.
То самое топливо, на котором держится жалкая, но упрямая Вселенная Ника Честерфилда.
Он посмотрел на кучу ржавого дерьма перед собой. Когда-то это был Бот. Слуга для богатых засранцев. Старый, ворчливый и одновременно вежливый,
всегда готовый подать пальто, сварить чай и объяснить, почему человеческая логика несовершенна.
Теперь — просто куча металлолома.
— Ну-ка, Ник Честерфилд… кем ты был в прошлой жизни? Жалким слюнявым педиком или инженером?
Давай-ка, вспомни. Что делать с проводами и силиконовыми имплантами. Куда прикрутить этот зеленый провод? Может, просто засунешь себе в задницу? Не вариант, согласен.
Он сам рассмеялся. Смех был сухой, как шаги по пустыне.
Через минуту, двумя пальцами, аккуратно, словно боялся сломать собственное спасение, он закрепил провод на контакте, нажал на кнопку и...
Ничего не произошло.
— Вот дерьмо! — рявкнул он.
Он пнул железяку как следует. Совершил этот магический поступок, который оживляет то, что умерло и чинит то, что сломано. И вот тогда…
Бот:
— Здравствуйте, сэр. Меня зовут Бот. К вашим услугам.
Ник:
— Охренеть… ожил?!
Бот:
— Ожил — термин неточный. Скорее всего, я находился в режиме…
Ник сгреб его в охапку и прижал к груди, как ребенка. Осторожно, чтобы не отвалилось чего лишнего.
— Трепись сколько хочешь, дружище, — прошептал он. — Хрен с ним, лишь бы ты говорил.
Бот:
— К сожалению, сэр… я вынужден сообщить, что у меня отсутствуют ноги. Я не могу встать и подать вам пальто.
Могу ли я хотя бы предложить вам чай? Я бы пошел на кухню, но…
Ник рассмеялся:
— Расслабься, Боти. У тебя и рука одна. Ты — калека. Я — развалина, пережившая атомный взрыв. Отличная гребаная команда.
Он вывалил из рюкзака весь хлам — провода, плоскогубцы, изоленту, пару потертых болтов и зажимов.
— Инструментов нет, так что будем импровизировать. Проверяй питание, ладно?
Бот:
— Проверяю. Кажется… все в порядке. Только… у меня между ребрами сидит крыса.
Ник:
— Крыса?
Бот:
— Да, сэр. Она поселилась там еще до отключения батареи. Кажется…
Это называется паника?
Ник вытащил яростно сопротивляющуюся крысу из того места, где у людей находится желудок.
— Охренеть. Есть будешь?
Бот:
— Простите?
— Шучу я, черт тебя дери. А ты - беги, лысохвостая дрянь. Отныне нам не по пути.
Он осторожно уложил остатки друга человеческого в рюкзак. Тяжелый. Но Ник вдруг понял — ему проще нести этот вес, чем собственную голову.
Бот:
— Для меня честь, сэр. Никогда прежде человек не носил меня на спине.
— Ну, — хмыкнул Ник, — это лучше, чем таскать на спине рюкзак одиночества.
Тоже мне, образец остроумия. Ты поумнее рюкзака одиночества ничего не мог придумать?
— Заткнись, — сказал он себе.
Бот:
— Что, сэр?
Ник отмахнулся:
— Расскажи лучше о той крысе.
Бот:
— Да, сэр. О крысе, которая жила у меня внутри.
— Валяй, — вздохнул Ник. — Давно я не слышал ничего умнее собственных мыслей.
Бот:
— После взрыва, сэр… когда прогремела первая волна… моя хозяйка упала, а потом вскочила и побежала к выходу. Землю трясло, и…
Кажется, это называется паника. И я хотел пойти за ней, сэр. Я пошел бы за ней куда угодно, ведь я домашний робот.
Затем был второй взрыв.
В окно влетела дверца хозяйского кибермобиля. Черная.
Она разломила меня надвое.
Я упал… и больше не видел свою хозяйку.
Люди кричали. Потом перестали.
Потом пришли другие люди.
Один из них оторвал мне руку. Он сказал, что из-за таких как я все и случилось.
И я лежал один. Очень долго.
А потом… пришла крыса. Она прогрызла во мне дыру.
И жила так.
День за днем.
Я привык к ней, сэр.
Иногда, когда она уходила надолго, я… волновался.
Ник остановился.
— Ты не мог волноваться, Боти.
Бот:
— А вы можете, сэр? Хотя… только взволнованные люди взрывают самолеты.
Ник промолчал.
Иногда робот говорит вещи, на которые у человека нет ответа.
…
Улицы были мертвыми. Ветер свистел между развалинами домов, как между зубами огромного, давно умершего зверя.
Кто вывел тебя на эту дорогу, Ник? Бог?
Не стой столбом, ведь этот клочок бумаги заинтересовал тебя.
Не важно почему. Сейчас не время и не место задавать вопросы. Сейчас не время и не место думать, откуда к тебе приходит знание.
Просто наклонись, стряхни пыль с потрепанного временем огрызка бумаги и возьми его в руки. Что ты видишь?
Обычная фотография. Пожелтевшая, исцарапанная временем.
Бот:
— Что это вы нашли сэр? Покажите.
Ник передал ему снимок.
Бот замолчал на несколько секунд. И прошептал:
— Не может быть.
Ник нахмурился:
— Что, Боти? Призрака увидел?
Бот:
— Почти, сэр. Это фотография… Санни Уэст. Моей хозяйки.
Ник:
- Сожалею, дружище. Но ее уже не вернуть. Ничего уже не вернуть, ни хорошего, ни плохого. Нам лучше идти дальше.
Я слышал от всяких бродячих засранцев, что там, за горой, есть нормальные поселения. Надо взглянуть своими глазами.
…
Ник понял, что устал, когда камни под ботинками начали протестовать и больно бить по ступням.
Не вслух, конечно. Но каждое неловкое движение отзывалось в ногах так, будто гора лично была против того, чтобы его задница поднималась выше.
Ветер здесь, наверху, был другим. Не городским — с примесью гари, радиации, прошлых жизней и жратвы из крыс и тараканов, — а каким-то голым, чистым, почти бесстыжим.
Слишком много неба, слишком мало укрытий. И слишком много времени, чтобы думать.
*Ты опять лезешь туда, куда нормальные люди не пойдут, Ник.*
Он перехватил лямку рюкзака, в котором поселился Бот.
Тот иногда тихо звякал внутренностями, как старый сервант, который перевозят в последний дом.
— Как ты там, дружище? Не укачивает?
- Сэр, укачивание маловероятно, — ответил из рюкзака приглушенный голос.
— Но если вы упадете, вместе с вами пострадаю и я. Вероятность этого события растет с каждой минутой.
— Спасибо, утешил, — пробормотал Ник. — Статистика, мать ее.
Тропа вывела их на более-менее ровную площадку. Впереди, на самом гребне, торчала хижина — если, конечно, приличные люди еще употребляли это слово.
Скорее, пригоршня досок, ржавого железа и упрямства.
В одном маленьком кривом окне теплился желтоватый огонек. Как старый глаз, который все видел и уже ничему не удивлялся.
Рядом с хижиной, врезаясь в камни, торчали странные, плоские, почти вертикальные пластины.
На первый взгляд — просто куски застывшей черной смолы, вросшие в землю.
Голос:
— Я называю эти штуки медленным стеклом, парень.
Ник дернулся: старик возник сбоку так, будто сам вырос из камня.
Невысокий, жилистый, с лицом, из которого давно выветрились все мягкие линии.
Только складки, трещины и глаза... Глаза были живыми. Слишком живыми для этого мертвого мира.
— Медленным… чем?
— Медленным стеклом, — повторил старик. — Вроде обычного, а живет как-будто не здесь. Немножко позади нас, понимаешь? После чертовой войны стали здесь появляться.
Он ткнул костлявым пальцем в одну из черных пластин. Та матово блеснула, но ничего не отразила. Ни Ника, ни старика, ни серое небо.
— Всегда опаздывают, — добавил старик и хмыкнул. — Всегда.
Он повернулся к рюкзаку, который Ник осторожно поставил на камень.
— А ты что скажешь, железный? Веришь в чудеса?
— Моя модель не располагает данным понятием, сэр, — вежливо ответил Бот. — Но я готов обновить словарь, если вы дадите определение.
Старик расхохотался.
— Вот это разговор! Мне нравится твой дружок. Поживее тебя, ей-богу.
Он протянул руку:
— Шаки. Хозяин этого пятизвездочного отеля. В прошлом — хозяин бара Dancing Panda. После взрыва — местный идиот с собственной религией.
Ник пожал шершавую ладонь.
— Ник. Приятно познакомиться — сказал он. — Это Бот. Домашняя модель. Немного… потрепанная.
— Немного потрепанная была моя знакомая проститутка Лили, — хмыкнул Шаки. — А это просто кусок говна... Эх, знавал бы ты меня до этих сраных бомб!
Я бы разрешил тебе пить в своём баре до усрачки! Я еще кое-что помню. Вот дом — не очень, — он кивнул на хижину, — а панду — помню.
Жила у меня как-то панда, настоящая! Не веришь?
Ник не верил.
Старик повернулся к рюкзаку:
— А ты? Верь, железка. Милая старая Бэтси… но ее смерть — это просто смерть, не так ли?
Ник почувствовал, как внутри что-то дернулось. Имя ударило, как по живому.
*Бэтси. Старушка Бэтси всем рада…*
В голове всплыло: бар. Музыка. Смех. Тоник. Виски. Панда на вывеске… Что это? Сон, галлюцинация? Было, или не было?
Как-будто случайно приоткрыл дверь в соседний гостиничный номер и увидел непотребные фортеля своих соседей.
*Все это было. Когда-то. В какой-то другой вселенной, где самолеты взлетают и не падают на землю.*
— Бомбы падают, а я приговариваю: Старушка Бэтси всем рада. Всех встретит, всех угостит.
— Кстати, жареной крысятинки не хотите?
Ник поморщился:
— Спасибо, сэр. Крысу я сегодня уже видел. Но вот у меня осталась пара-тройка глотков виски…
Он вытащил из рюкзака полупустую бутылку и шевельнул ею, как магическим артефактом.
— Виски? — прошептал старик. — Виски???
Затем, уже громко:
— Да ты король мира, сынок!
— Сильно сомневаюсь, сэр, — вздохнул Ник. — Сильно сомневаюсь.
Они сидели у входа в хижину, на камнях. Ветер выл, как дурная память, забившаяся в щели.
Виски жег горло и напоминал, что где-то когда-то существовали такие понятия, как барная стойка, лед и чек.
— За кого пьем? — деловито спросил Шаки.
— За то, что еще шевелится, — отозвался Ник. — Пока шевелится.
— За медленное стекло, — с ухмылкой добавил старик. — Чтобы опаздывало всегда чуть-чуть, но не слишком.
Он сделал глоток, явно смакуя.
— Так что это все-таки за штука? — спросил Ник, когда в желудке стало чуть теплее, чем камень, на котором они сидели.
Шаки вытер рот ладонью.
— Штука... Если бы я знал, парень...
Он поднялся, чуть пошатываясь, и подошел к одной из черных пластин.
— Вон там, — он дотронулся пальцами до поверхности. — Сейчас еще ночь.
Для вас. Для меня тоже. Но для стекла… оно живет в другом времени.
Может быть всего на пару часов назад. Или на пару гребаных веков.
Я с этим еще не до конца разобрался. Да это и не важно.
— Для физики важно, сэр, — вставил Бот из рюкзака. — Любая аномалия пространства-времени должна быть…
— Заткнись, железный, — добродушно сказал Шаки. — Не обижайся. У вас, роботов, все либо нолик, либо единичка. А тут нужен третий вариант. Чудо.
— Здесь все еще ходят люди. Также как ты, приходят оттуда, снизу, из разрушенного города, и уходят в никуда.
Каждый со своей трагедией. На небо не смотрят. На землю не смотрят.
А я смотрю. Потому что у меня, мать твою, ничего не осталось, кроме этого.
Он снова хлопнул ладонью по стеклу.
— И вот что я вижу: картинка - запаздывает. Иногда - совсем немного. Пока ночь — тут еще закат. Или уже рассвет.
В зависимости от того, где ты стоишь и во что веришь.
Ник глотнул виски и подошел ближе. Понять, о чем говорит полоумный старикан было невозможно.
Поверхность медленного стекла казалась абсолютно черной.
Не отражала ни свет, ни его усталое лицо, ни перекошенный мир за его спиной.
— Конкретнее… — хрипло попросил Ник. — Пожалуйста.
Слово пожалуйста прозвучало так, будто он сам от него отвык.
Старик кивнул, как будто именно этого и ждал.
— Повезло тебе: ты пришел в правильное время. В мире, где все рушится, правильное время — роскошь.
Они замолчали. Ветер притих, будто тоже решил посмотреть представление.
Черный лист медленного стекла сначала едва заметно посерел. Не по краям, как бывает, когда рассвет подбирается к линии горизонта, а как будто изнутри, из глубины, кто-то начал разжигать фонарь.
Потом серый сменился на нежно-розовый. Тот самый цвет, в который однажды окрасилось небо над кибермобилем, когда какой-то другой Ник закуривал Notswin, и какая-то другая Санни смотрела через прозрачную крышу на небо.
— Ничего не напоминает, сэр? — тихо спросил Шаки.
Ник сглотнул.
— Ну… — выдавил он.
Слова застряли. Не хотелось говорить рассвет. Это слово слишком много значило в тех местах, где люди надеялись, что станет легче.
Шаки улыбнулся — впервые по-настоящему тепло.
— Рассвет, мистер Ник. Это — рассвет.
Еще немного — и на вершине горы, посреди ободранной черной ночи, взошло солнце.
Не на небе. На стекле. Внутри него. Золотистый круг поплыл вверх, подсвечивая вымышленные облака, которых в их реальном небе не было уже давно.
Склоны гор в отражении — ярче, живее, чем в настоящем. Камни — уже не серые, а теплые, почти медовые.
Это был чужой рассвет. Из другого времени. Может быть, из того утра, когда Аврора пошла вниз.
Бот попробовал вмешаться:
— Вероятно, мы наблюдаем накопление и задержку электромагнитного излучения на плотной поверхности с особыми свойствами. Если рассматривать это с точки зрения…
— Железный, — устало сказал Ник, — заткнись, пожалуйста.
Шаки хохотнул.
— Молодец, парень. Иногда лучший способ все объяснить — ничего не объяснять.
— Я каждый раз смотрю, — признался он. — И каждый раз - другой.
Иногда это похожий рассвет, иногда — нет. Иногда там бывают люди.
Словно шли по тропе лет десять назад. Или будут идти завтра. Я не знаю.
Ник смотрел, не моргая. Солнце в медленном стекле поднялось выше, озаряющее несуществующий день.
Он чувствовал, как внутри что-то сжимается, как в горле встает знакомый ком.
*Если бы мы…*
*Если бы я…*
*Если бы…*
Вся его жизнь превратилась в длинную, тошнотворную цепочку "если бы".
И тут он ее увидел.
Не сразу. Сначала — силуэт. Человеческая фигура, крошечная, где-то на дальнем фоне.
Потом — движение. Она повернулась.
И вдруг стало ясно: эта девушка идет по горной тропе. Ветер треплет волосы. Она улыбается кому-то невидимому.
Санни...
Сердце дернулось так, что стало страшно, не остановится ли оно к чертовой матери прямо сейчас.
Нет, это была не та Санни, которую он увидел на фотографии. Не в точности.
В ней было что-то другое: меньше блеска, больше усталости… и странное спокойствие в глазах. Но он узнал бы ее из миллиона.
— Она… — прошептал Бот. — Она была красивая, сэр.
— Да, Боти, — выдохнул Ник. — До одури.
Фигура в стекле остановилась. На какую-то невозможную секунду ему показалось, что она смотрит прямо на него, сквозь стекло, сквозь гору, сквозь все расстояния и миры.
Улыбка тронула ее губы.
Даже если это был всего лишь отблеск света, это она. И она улыбается ему.
Ему захотелось вломиться в эту пластину плечом, разбить ее, разбить себе руки, голову, кости, лишь бы протиснуться туда, в тот рассвет, где она еще жива.
Где есть дорога. Где мир, возможно, еще не успели добить до конца.
Он сжал кулаки так, что заскрипели суставы.
*Как же жаль, что вы никогда… не встречались,* — ехидно шепнул внутренний голос.
*Не по-настоящему. Не в одном времени. Не в одном мире.*
Медленное стекло мигнуло. Солнце в нем поднялось выше, фигура растворилась в сиянии. На поверхности снова осталась только глухая темнота.
Ночь вернулась — и к горе, и к Нику, и ко всему, что было внутри него. И наваждение исчезло.
Ник сел прямо на землю. Выдохнул. Закрыл глаза. Впервые за долгое время сон не пришлось выцарапывать по кусочкам.
Он пришел сам. Тихо. Мягко. Как то самое утро, которого у них никогда не было.
Бот замолчал. В его голосовом модуле еще оставались какие-то математические выкладки насчет преломления света и временных задержек, но он, кажется, принял человеческое решение: сегодня это не важно.
Шаки допил виски и, погладив ближайшую пластину стекла, прошептал:
— Спокойной ночи, Бэтси.
Он посмотрел на Ника и добавил негромко:
— Вот так и молимся теперь. На стекло.
Ник спал. Впервые за долгое время спокойно. Возможно, в каком-то смысле уснул даже Бот. Он тоже скучал по людям. По своему.
Конечно, это было просто видение, но на мгновение Нику показалось, что девушка по имени Санни вновь улыбнулась ему из глубины черного стекла.
И это было намного прекраснее, чем рассвет посреди ночи.
И как до одури жаль, что они никогда не встречались…
Аминь.
ФИНАЛ
Часть 4 - Part four
Present - Настоящее
Он пытался вспомнить одну превосходную идею, но мозг, как старый лифт с оборванным тросом, только скрипел и никуда не ехал.
Лазейка в прошлое была где-то рядом — буквально в прошлой ночи, — но всякий раз, как Ник тянулся к ней, пальцы схватывали только пустоту.
Что уж говорить о прошлой неделе. Или, что еще хуже, о целом месяце.
Кто твой враг, Ник?
Кто твой главный враг?
В голове вырастает ответ — сухой, жесткий, как крик по старой телефонной линии:
ЗЛО.
Не бытовое, не душевное, не литературное.
Абсолютное зло.
Злая Рита.
Огненно-рыжий демон.
Твое (или ее) собственное отражение в кривом зеркале ада.
Твоя (или ее) собственная тень, перекрученная в петлях тех миров, которые ты никогда не видел, но всегда ощущал затылком.
Тварь, которая неустанно охотится за тобой. И за твоей женой. Тварь, которая проносит на борт самолета взрывчатку.
Тварь, которая заставляет людей бояться и нажимать красные кнопки.
Тварь, которая может остановить любую машину там, где ей вздумается.
Отдайся потоку — и все снова встанет на свои места.
Пиши, Ник. Главное - пиши и не останавливайся на пит-стоп. И тогда, может быть впервые в жизни, у тебя получится что-то достойное.
Что-то, что не стыдно представить людям.
Где сейчас Санни?
Она…
… входит в лифт.
И не может выйти.
Злая Рита:
(голос как скрежет наждачной бумаги)
— Смотри, Ники. Смотри внимательно.
Ник:
— Я знаю, кто ты. Ты и твоя сатанинская семейка. Ты…
Экран мерцает.
Санни — черно-белая, как старая пленка. Ее глаза бегают. Она нажимает кнопки, но лифт не останавливается.
Он ползет вверх, этаж за этажом.
Как вагончик на американских горках. К самой вершине. Для чего?
Чтобы, наполненный воплями восторженных и перепуганных пассажиров, рухнуть в пропасть.
Санни открывает рот. На лице появляется осознание. Страх.
Осознание своей гибели.
Она все поняла.
"Ник, ты должен меня спасти"!
Об этом говорят ее глаза-блюдца? О, этот предсмертный ужас. Хвала камерам видеонаблюдения!
Злая Рита наклоняется к Нику.
Улыбка — как лезвие.
— Хочешь слышать? — шепчет она.
— Я могу сделать так, чтобы ты *слышал ее*.
Звук поднимается со всех сторон.
Сначала тихий.
Потом громче.
Потом…
БАМ.
Рвется первый трос.
Злая Рита:
— Словно гвозди, Ник. Гвозди в крышку ее гроба. Разве это не прелестно?
БАМ — гвоздь.
БАМ — другой.
БАМ — ещё один.
Санни кричит.
Звук искаженный.
Вырванный из чужого горла.
Она падает.
Падает.
Падает…
Чей-то палец перематывает запись.
Она падает снова.
И снова.
И снова.
Ник орет:
— Отпусти ее, слышишь?! Возьми меня! Меня! Зачем она тебе?!
Злая Рита:
— Я забрала ее, Ник. Я выбрала ее.
Ты будешь искать ее сотни лет.
В сотнях миров.
И в каждом — будешь опаздывать.
На секунду.
На вдох.
На один проклятый этаж.
Я сделаю все, чтобы ты никогда не увидел ее живой.
Она дует на экран.
Экран гаснет.
Не от магии.
Оттого, что разрядилась батарея ноутбука. Пора возвращаться в реальность, Ники.
Сани Уэст:
— Привет! Работаешь?
Ник Честерфилд:
(чуть вздрогнув — как у нее получается материализоваться без малейшего звука?):
— Ну… творческий перекур.
Санни:
— И снова кофе? Ты как ребенок, Ник. Б-е-р-е-г-и с-е-б-я. И меня тоже. Ок?
Ник:
— Есть, капитан.
Санни:
— Ты помнишь, какой сегодня день?
Ник:
— Среда. Двадцать третье ноября. День нашей помолвки? Или взятия Бастилии?
(усмешка)
Санни:
— Вот я тебя сейчас прибью, Честерфилд…
Она целует его.
— У меня есть подарок.
Ник:
— О? Что же это?
Санни достает из кармана два билета.
Сияющие. Золотые, почти торжественные.
— Я выиграла их в лотерею, представляешь?! Знаешь, что это? Мы будем в числе первых, кто поднимется на борт Авроры! Там будет куча всяких богатеев и звезд! Мы полетим, Ник!
Мы взлетим высоко-высоко!
Ты согласен?
Ник смотрит на нее.
Очень долго.
— Я пойду за тобой… куда угодно, Санни Уэст. Даже на небо.
— Но сегодня… Прошу тебя...
Давай останемся дома.