Нина Семёновна жила прямо над Катей, в квартире номер двенадцать, этажом выше. Катя узнала об этом в первую же ночь: над потолком что-то двигали, потом долго шаркали, потом бубнил телевизор — приглушённо, как через подушку. Катя лежала в темноте и слушала этот бубнёж, пока не заснула.
Потом привыкла.
Утреннее шарканье — в семь, всегда в семь. Телевизор около двух и вечером после восьми. Иногда что-то падало и медленно катилось по полу. Звуки были тихими, но они были, и Катя знала их наизусть, как знают расписание электричек.
Первый раз Нина Семёновна пришла через неделю после Катиного переезда — позвонила деликатно, как будто заранее извинялась, и попросила щепотку соли: своя закончилась, а в магазин поздно уже, половина девятого. Катя дала соль. Нина Семёновна была маленькая, в байковом халате, с аккуратными седыми волосами. Она взяла соль и осталась стоять в дверях — рассказывать, что живёт здесь тридцать лет, что раньше в этой квартире были хорошие люди, врачи, очень культурные. Катя кивала и думала, что надо было не открывать.
После этого Нина Семёновна приходила ещё несколько раз. За спичками. За лейкопластырем — порезала палец, ерунда, но пластыря нет. Один раз просто спросила через дверь, не слышала ли Катя, когда будут чинить лифт. Катя не слышала. Нина Семёновна кивала и уходила, медленно, держась за перила.
К Новому году она принесла кусок пирога с капустой — на голубой тарелке, накрытой кухонным полотенцем. Пирог был хорошим. Тарелку Катя отнесла через три недели; Нина Семёновна открыла сразу, как будто ждала у двери.
Зимой шарканье стало тише. Телевизор работал не каждый день. Катя иногда это замечала, ложась спать: тихо сверху, только соседи справа. Она думала — ложится раньше, что ли.
В конце февраля под дверью нашлась записка на половинке листка в клетку: «Катенька, если тебе не трудно, купи пожалуйста хлеба белого. Деньги под ковриком. Н.С.». Денег под ковриком не было — наверное, выпали. Катя купила хлеб за свои. Поднялась на пятый, позвонила.
Нина Семёновна открыла не сразу. За её спиной квартира была плохо освещена, пахло лекарствами.
— Что-то ноги не те, — сказала она. — Не хожу уже никуда.
— Вы скажите, если что нужно, — сказала Катя.
— Скажу, скажу, — сказала Нина Семёновна.
Больше она не говорила.
В середине марта Катя поняла, что наверху тихо уже несколько дней подряд. Ни шарканья, ни телевизора, ни воды в трубах. Она решила: уехала к дочери, была же дочь где-то — Нина Семёновна упоминала.
Потом заметила, что в ящике у двенадцатой квартиры копится почта. Газеты, рекламные листки — уже торчат наружу.
Катя спросила у Виктора Семёновича из консьержки — пожилого, всегда читающего что-то за своей стойкой.
Тот посмотрел на неё коротко.
— Так она в марте умерла. Скорую вызвали — соседи сверху услышали. Одна была.
— Понятно, — сказала Катя.
Она поднялась к себе.
В квартире было тихо. Не той тишиной, которая бывает, когда просто ничего не происходит. Катя сняла куртку. Поставила чайник. Пока ждала, стояла на кухне и смотрела в потолок.
Чайник закипел.
Катя налила чай, пошла в комнату, включила телевизор. С первого раза не расслышала, о чём говорят. Прибавила звук.
