Таня приехала в субботу, к девяти. Мать открыла дверь уже одетая — в старом синем платье, которое у неё называлось рабочим. Таня знала это платье с детства.
— Я думала начать с кладовки, — сказала мать.
— Давай с кладовки, — согласилась Таня.
Отца не стало в феврале. Сейчас был октябрь. Мать жила одна в трёхкомнатной квартире на четвёртом этаже, и Таня приезжала раз в две недели — помочь с продуктами, убраться, просто побыть. Разбирать вещи они всё откладывали. Мать говорила: не сейчас, потом. Потом затянулось до октября.
Кладовка была узкая, метра полтора в ширину. Пахла резиной и старым картоном, немного чем-то машинным. Вдоль стен тянулись самодельные полки — доски на металлических уголках, отец делал их в восьмидесятых, ровно, на совесть. На полках: банки с крупой, инструменты, старые куртки на крючках. На полу — стопки газет, пластиковые контейнеры, советская соковыжималка «Россия».
И ботинки.
Они стояли на низкой деревянной полочке у дальней стены — той, которую отец сколотил специально под обувь. Коричневые, на толстой рифлёной подошве, со шнурками, завязанными давно и больше не развязанными. Он носил их в огород, на рыбалку, иногда просто так — на рынок, в магазин, куда угодно. Кожа потрескалась на сгибах. Левый ботинок был чуть больше сношен — отец немного косолапил на левую ногу. В рёбрах подошвы засохла земля, светлая, деревенская, с прошлогодней дачи.
Мать посмотрела на ботинки, потом перевела взгляд на полки.
— Ну, с чего начнём? — спросила она.
— С инструментов, — сказала Таня. — Диме, наверное, пригодятся.
Они начали разбирать. Инструменты Таня откладывала в отдельную коробку — молоток, уровень, три отвёртки, плоскогубцы с синими ручками. Мать держала каждый предмет, смотрела, потом клала или убирала: это возьми, это выброси, это непонятно. Пустые банки из-под краски — выбросить. Провода — оставить пока. Рулетка с отцовскими инициалами на корпусе, нацарапанными гвоздём, — в коробку к инструментам.
На средней полке стояла жестяная банка из-под печенья. К крышке изолентой был приклеен листок бумаги: «гвозди 100 мм» — и год, 2018. Отцовский почерк, крупный, с наклоном вправо.
Мать взяла банку. Встряхнула. Поставила обратно.
— Дима возьмёт? — спросила она.
— Возьмёт, — сказала Таня.
Она убрала банку в коробку.
К обеду разобрали примерно половину. Газеты выбросили, соковыжималку отставили к стене — решить в другой раз. Куртки с крючков пересмотрели: одна почти новая — отдать, две дачные — тоже отдать, только в другое место. Ботинки не трогали. Они стояли там, где стояли, и никто ничего про них не говорил.
За обедом мать рассказывала про соседку с пятого этажа: та поставила новую железную дверь, приходили мастера, шумели целый день. Таня слушала, ела щи, смотрела в окно. Октябрьское небо было ровным, белёсым. Во дворе кто-то жёг листья.
После обеда поработали ещё немного. Разобрали контейнеры с дачным инвентарём. Нашли коробку из-под обуви с фотографиями — чёрно-белыми, советскими: отец в армии, молодой, стриженый, улыбается набок. Таня была похожа на него этой улыбкой, она знала это давно. Коробку она взяла с собой.
В половине четвёртого начало темнеть.
— Ну, пора мне, — сказала Таня.
— Езжай, — сказала мать. — Осторожно там.
Таня надела куртку. Взяла коробку с инструментами. В дверях остановилась.
— Мам, я ботинки подпишу. Чтобы не забылось.
Мать посмотрела на неё, потом кивнула.
Таня вернулась в кладовку. Нашла маркер в коробке с инструментами. Написала на обрывке бумаги одно слово: «Папа». Положила листок на полочку, рядом с ботинками.
Потом поцеловала мать и вышла
